Упразднение работы
Никто и никогда не должен работать.
Труд - источник чуть ли не всех человеческих не-счастий. Назовите почти любое зло - оно происхо-дит из-за труда или из-за того, что наш мир построен вокруг труда. Чтобы перестать страдать, надо пере-стать работать.
Это не значит, что мы должны перестать что-либо делать. Это значит, что надо создать новый образ жиз-ни, основанный на игре; другими словами, это означа-ет луддитскую революцию. Под <игрой> я понимаю также празднества, творчество, содружество, сообщ-ничество, может быть, даже искусство. Игра - это больше, чем детская игра, как бы достойна ни была последняя. Я призываю к обобщенной радости и по-настоящему свободному безрассудству. Игра - это не пассивный отдых. Без сомнения, даже обычной лени и безделья нам нужно гораздо больше, чем мы сейчас можем себе позволить, каков бы ни был наш доход и профессия. Но как только пройдет навязанное трудом истощение, почти каждый предпочтет действовать. Обломовщина и стахановщина - это две стороны од-ной и той же фальшивой монеты.
Луддитская жизнь совершенно несовместима с суще-ствующей действительностью. Тем хуже для <действи-тельности> - черной дыры, высасывающей последние соки из того немного, что пока еще отличает жизнь от выживания. Забавно - а может, и не очень - что все ста-рые идеологии по сути консервативны, так как верят в труд. Некоторые из них, такие как марксизм и большин-ство разновидностей анархизма, верят в труд особенно страстно, потому что не верят больше почти ни во что.
Либералы утверждают, что надо устранить дискри-минацию при приеме на работу. Я утверждаю, что уст-ранить надо саму работу. Консерваторы поддерживают законы о праве на труд. Следуя Полю Лафаргу, беспутному сыну Карла Маркса, я поддерживаю право на лень. Леваки требуют полной занятости. Как и сюрреалисты, я требую полной незанятости - только я не шучу. Троцкисты призывают к перманентной революции, я призываю к перманентному буйству. Но хотя все идеологи утверждают труд - и не только потому, что рассчитывают свалить свою порцию на кого-то еще, - они странным образом стесняются прямо в этом признаться. Они бесконечно твердят о зарплате, рабочих часах, условиях труда, эксплуатации, произво-дительности, рентабельности. Они рады рассуждать о чем угодно, кроме работы как таковой. Эксперты, предположительно думающие за нас, крайне редко де-лятся с нами своими заключениями по поводу рабо-ты - несмотря на то, как это для всех нас важно. Замк-нувшись в своем кругу, они бесконечно обсасывают детали. И профсоюзы, и работодатели согласны, что мы обязаны продавать часы нашей жизни за право на выживание, и спорят только из-за цены. Марксисты считают, что начальствовать над нами должны бюро-краты. Либертарианцы полагают, что бизнесмены. Фе-министкам плевать, как именно называются начальни-ки, лишь бы они были женского пола. Все эти идеологизаторы очевидным образом серьезно расхо-дятся во мнениях по поводу того, как делить получен-ное с помощью власти. Столь же очевидным образом никаких возражений против собственно власти у них нет. И все они хотят, чтобы мы работали.
Вы, наверное, пытаетесь понять, шучу я или гово-рю серьезно. И то, и другое. Быть луддитом не значит быть дебилом. Игра не обязана быть ни к чему не обя-зывающей, хотя безответственность не значит ба-нальность - очень часто к безответственности следу-ет относиться серьезно. Я хочу, чтобы жизнь стала игрой - но игрой с высокими ставками. Я намерен иг-рать на выигрыш.
Альтернатива труду - не безделье, Лудд - это не квалюйд. При всем моем уважении к радостям тупой прострации, безделье приятнее всего тогда, когда оно перемежает собой развлечения и радости другого ро-да. И тем более я не хочу рекламировать управляе-мую, рассчитанную по часам отдушину, известную как досуг. Досуг - это когда не работают во имя работы. Досуг - это время, потраченное на выздоровление от работы и отчаянные, но безнадежные попытки за-быть о ней. Как много людей возвращается из отпус-ка настолько вымотанными, что с радостью бегут на работу, чтобы отдохнуть! Основная разница между ра-ботой и досугом - это что на работе за вашу нерво-трепку и отчуждение вам по крайней мере платят.
Я совершенно не хочу жонглировать определения-ми. Когда я говорю, что призываю к отмене работы, я имею в виду именно то, что говорю, - но я хочу вы-разить свою мысль, используя термины, очищенные от побочных ассоциаций. Мое минимальное опреде-ление работы - принудительный труд, иными словами, недобровольная производительная деятельность. Оба элемента важны. Труд, или работа - это производст-во, вынуждаемое политическими или экономически-ми средствами, кнутом или пряником. (Пряник - это просто кнут, которым бьют с другой стороны.) При этом не любое производство - работа: работу никогда не выполняют саму для себя. Целью всегда является продукция, некий результат - что-то, что получает ра-ботник (или, что чаще, кто-то еще). Именно этим она с необходимостью является, причем определить ее та-ким образом уже значит ее заклеймить. Но в реально-сти все обычно еще хуже, чем предполагает определе-ние. Имманентная работе динамика доминации со временем усложняется. В действительно пораженных трудом обществах, таких как любое индустриальное общество, капиталистическое либо <коммунистиче-ское>, работа неизбежно приобретает дополнитель-ные свойства, которые делают ее еще более безобраз-ной.
Обычно люди работают по найму, за зарплату, ины-ми словами, продают себя отмеренными ежемесячны-ми порциями - в <коммунистических> странах, где государство есть единственный работодатель, даже больше, чем в капиталистических. Таким образом, 95 процентов работающих американцев работают на кого-то (или на что-то). В СССР, в Югославии, на Кубе, в любом другом альтернативном обществе, которое может прийти в голову, эта цифра достигает всех 100 про-центов. Только кое-где в <третьем мире> осажденные бастионы крестьянства - Мексика, Индия, Бразилия, Турция - все еще дают временное пристанище замет-ным количествам сельскохозяйственных работников, которые живут по традиции последних нескольких ты-сячелетий - а именно: платят налоги (то есть выкуп) государству или оброк паразитам-землевладельцам за то, чтобы их оставили в покое. По нынешним време-нам даже такой грабеж выглядит привлекательно. Все работающие в промышленности (и в офисах) работа-ют по найму, под слежкой, плодящей сервильность.
Но современная работа предполагает и худшее. Люди не просто работают, у них есть <профессии>. Каждый конкретный человек постоянно выполняет конкретные отведенные ему функции, безо всякой альтернативы. Даже если функции эти хоть как-то ин-тересны сами по себе (а все больше профессий не предполагает и этого), монотонное и обязательное повторение в ущерб любой другой деятельности на-прочь лишает их потенциальной привлекательности. <Профессиональные обязанности>, которые могли бы занять того или иного человека на какое-то разум-но ограниченное время, ложатся тяжким бременем на любого, кто должен посвящать им сорок часов в неделю и кого никто не спрашивает, как именно он хотел бы их выполнять, - все это ради выгоды хозя-ев, которые сами в работе никак не участвуют, и не имея возможности как-то объединить усилия или пе-рераспределить отдельные задания между теми, кто на самом деле их выполняет. Вот он, подлинный мир труда - мир бюрократического идиотизма, навязчи-вых сексуальных домогательств, дискриминации, ту-пых начальников, эксплуатирующих и тут же обвиня-ющих во всех грехах тех самых подчиненных, которые, по любому разумному критерию, должны бы сами принимать все решения. Вот только в реаль-ном мире капитализм жертвует разумным увеличени-ем производительности труда и доходностью произ-водства ради простоты управления.
Унижения и деградацию, которые приносит большинству работников работа, можно объединить понятием <дисциплина>. Фуко переусложнил это явление, которое само себе чрезвычайно просто. Дисциплина - это все проявления тоталитарного контроля на рабочем месте: постоянное наблюдение, рабочие часы, навязанный темп работы, нормы выра-ботки, наказания за опоздания, и т.д., и т.п. Дисцип-лина - это то, что роднит фабрику, офис или магазин с тюрьмой, школой и психиатрической больницей. Это нечто ужасное и до того в истории не встречав-шееся. Нечто, превосходящее все возможности таких жестоких диктаторов прошлого, как Чингисхан, Не-рон и Иван Грозный. При всем их деспотизме у них просто не было таких механизмов контроля над под-данными, как у наших современных деспотов. Дисци-плина - это отчетливо дьявольский и современный способ правления, новшество, которое при первой возможности надо полностью запретить.
Так же, как и <работу>, точная противоположность которой - игра. Игра всегда добровольна. Аксиома: то, что могло бы быть игрой, превращается в работу, если делается по принуждению. Берни де Ковен опре-делял игру как <временное забвение последствий>. Ес-ли понимать под этим то, что игра ни к чему не ведет, то это определение неприемлемо. Не в том дело, что игра ни к чему не ведет. Говорить так - это принижать понятие игры. Дело в том, что любые результаты да-ются даром. Понятия игры и дара тесно связаны - это поведенческие и трансакциональные проявления од-ного и того же игрового инстинкта. Их роднит ари-стократическое презрение к результату. Игрок что-то получает от игры - затем он и играет. Но основное вознаграждение - это сами производимые действия (каковы бы они ни были). Некоторые в общем внима-тельные исследователи игры, такие как Йохан Хёйзинга (<Homo ludens> ), определяют ее как партию, как розыгрыш по определенным правилам. При всем ува-жении к эрудиции Хёйзинги я решительно отвергаю водимые им ограничения. Существует множество отличных игр с четкими правилами - шахматы, бейс-бол, <монополия>, бридж - но понятие игры гораздо шире. Беседа, секс, танцы, путешествия - все они не подчиняются никаким правилам; но если это не игра, что тогда игра? А правила - ну, с ними можно играть ничуть не хуже, чем со всем остальным.
Работа превращает свободу в издевательство. Пар-тийная линия гласит, что все мы имеем права и живем при демократии. Другие, несчастные, в отличие от нас несвободны и живут в полицейских государствах. Эти жертвы обстоятельств вынуждены подчиняться прика-зам, сколь бы абсурдны и произвольны они ни были. Власть держит их под постоянным наблюдением. Госу-дарственные чиновники регулируют все, даже самые мельчайшие стороны повседневной жизни. Бюрокра-ты, ими распоряжающиеся, не отвечают ни перед кем, кроме вышестоящих бюрократов, либо публично, ли-бо приватно. В любом случае, несогласие и неподчине-ние наказуемы. Информаторы регулярно сообщают все властям. Предполагается, что все это ужасно.
И это действительно ужасно - только перед нами всего лишь описание условий на современной работе. Либералы, консерваторы и либертарианцы, оплакива-ющие ужасы тоталитаризма - лицемеры и обманщи-ки. При любом слегка десталинизированном диктатор-ском режиме больше свободы, чем на рабочем месте обычного американца. В офисе и на фабрике царит дисциплина и иерархия того же рода, что в тюрьме или в монастыре. На самом деле, как продемонстриро-вали Фуко и другие, фабрики и тюрьмы появились примерно одновременно, а те, кто ими управляет, со-знательно заимствовали друг у друга методы управле-ния. Работник - это раб на полставки. Работодатель говорит вам, когда явиться, до какого времени не ухо-дить и что делать в промежутке. Какую работу выпол-нять и с какой скоростью. При желании он может до-вести свою власть до оскорбительных пределов - регулируя, если захочется, вашу одежду и количество разрешенных посещений туалета. За редкими исклю-чениями, он может уволить вас по любой причине или вовсе без таковой. Он напускает на вас стукачей и не-посредственных начальников, которые за вами следят, и собирает на вас досье. Возражения называются <не-подчинением> (как будто работник - это непослуш-ный ребенок), и за них вас могут не только уволить, но и лишить пособия по безработице. Хочу заметить, что точно так же дома и в школе обращаются с деть-ми - мотивируя это их <незрелостью>. Не буду утвер-ждать, что такой подход обоснован - но что же тогда говорить об их работающих родителях и учителях?
Описанная мной унизительная система доминации подчиняет себе большинство женщин и подавляющее большинство мужчин половину их активного време-ни - причем десятилетиями, большую часть их жиз-ни. В определенном смысле неправильно называть на-шу систему капитализмом, или демократией, или, еще хуже, индустриальным обществом; ее настоящие име-на - фабричный фашизм и офисная олигархия. Вся-кий, кто называет этих людей <свободными>, - или дурак, или лжец. Ты - это то, что ты делаешь. Если ты делаешь скучную, тупую, монотонную работу, скорее всего, ты сам станешь скучным, тупым и монотонным. Работа объясняет видимую повсюду ползучую дебилизацию гораздо лучше, чем гипотетические зомбирующие механизмы вроде телевидения или образования. Жизнь всех людей расчерчена по линейке - школа переходит в работу, с ограничителями в виде семьи вначале и дома для престарелых в конце; люди при-учены к иерархии и психологически порабощены. Способность к независимому существованию атрофи-рована у них настолько, что страх свободы - одна из немногих фобий, имеющих под собой реальную поч-ву. Послушание, намертво вбитое в людей на работе, выплескивается в семьи, которые они сами создают, воспроизводя таким образом систему дополнитель-ным путем, а также в политику, культуру и все осталь-ное. Лиши людей на работе жизненной силы - они и во всем остальном будут подчиняться иерархии и чу-жим мнениям. Им так привычнее.
Мы смотрим на мир труда из такой непосредствен-ной близи, что не видим его таким, каков он на самом деле. Чтобы осознать, как далеко и до какой патоло-гии дошло дело, приходится полагаться на тех, кто смотрит со стороны - из другого времени, из другой культуры. В нашем собственном прошлом было время, когда <рабочая этика> была немыслима. Возможно, Вебер действительно не зря связал ее появление с религией, а именно, с кальвинизмом - который, поя-вись он сейчас, а не четыре века назад, был бы немед-ленно и справедливо квалифицирован как тоталитар-ная секта. В любом случае, чтобы посмотреть на труд в перспективе, достаточно воспользоваться мудро-стью древних. Они знали, что собой представляет ра-бота на самом деле, и взгляд их, несмотря на трещи-ны, проделанные кальвинизмом, оставался в силе вплоть до индустриализации - и был отмечен и отча-сти поддержан даже ее пророками.
Давайте на минуту забудем о том, что работа пре-вращает людей в обездвиженных подчиненных. Сдела-ем вид, что вопреки всем разумным психологическим и идеологическим теориям она никак не влияет на формирование личности. Допустим, что она не так скучна, унизительна и утомительна, как на самом деле. Даже в этом случае она все равно превращает все гума-нистические и демократические идеалы в издеватель-ство - просто потому, что отбирает так много нашего времени. Сократ говорил, что занимающиеся ручным трудом - плохие граждане и плохие друзья, потому что у них нет времени выполнять гражданский и дру-жеский долг. И он был прав. Из-за работы мы, что бы мы ни делали, всегда глядим на часы. Единственная <свобода> в так называемом свободном времени - это свобода работодателя от оплаты. Свободное время в основном посвящено подготовке к работе, поездке на работу, возвращению с работы и приведению себя в чувство после работы. Свободное время - это эвфе-мизм; он описывает странные свойства труда, кото-рый, будучи средством производства, не только доста-вляет себя с работы и на работу за свой счет, но и сам заботится о собственном ремонте и поддерживает се-бя в рабочей форме. Ни уголь, ни сталь этого не дела-ют. Ни токарные станки, ни пишущие машинки. Это делают только работники. Неудивительно, что Эдвард Д. Робинсон в одном из своих гангстерских фильмов заявлял: <Работа - это для лохов!>.
И Платон, и Ксенофонт приписывают Сократу - и сами очевидным образом разделяют - осознание того, как плохо работа сказывается на гражданских и человеческих качествах работающего. Геродот обо-значил презрение к труду как одно из качеств класси-ческой Греции в период ее расцвета. В качестве одно-го только примера из римской истории процитируем Цицерона: <Тот, кто предлагает труд за деньги, про-дает себя и ставит себя в положение раба>. Такая от-кровенность, сейчас встречается редко - но в совре-менных примитивных обществах, на которые мы привыкли смотреть сверху вниз, находится достаточ-но людей, могущих кое в чем просветить западных антропологов. Капауку в Западном Ириане, по сооб-щению Поспосила, считают необходимым поддержи-вать равновесие в жизни, а потому работают только через день, посвящая день отдыха <восстановлению здоровья и силы>. Наши предки даже в XVIII столе-тии, пройдя уже так далеко по пути к нашим тепе-решним несчастиям, по крайней мере, осознавали еще то, что потеряли, - оборотную сторону индуст-риализации. Их религиозное почтение к <святому по-недельнику> - тем самым установление de facto пяти-дневной рабочей недели за 150-200 лет до ее официального признания - было настоящей голов-ной болью для фабрикантов той поры. Очень долго пришлось приучать рабочих к гудку - предшествен-нику будильника. Вплоть до того, что на одно или два поколения взрослых мужчин пришлось заменить на женщин, приученных подчиняться, и на детей, кото-рый можно было воспитать для фабричной работы. Даже эксплуатируемые крестьяне ancient regime вы-краивали из того времени, что шло на помещичью работу, заметную часть для себя. Согласно Лафаргу, четверть календаря французских крестьян занимали воскресенья и праздники. По данным Чаянова, в де-ревнях царской России - не самом прогрессивном обществе - крестьяне также отдыхали от четверти до одной пятой дней. При всем нашем управлении, нацеленном на производительность, мы явно нахо-димся далеко позади этих отсталых обществ. Эксплуатируемые мужики спросили ли бы: зачем мы вообще работаем? И мы должны задать тот же вопрос.
Однако чтобы увидеть всю глубину нашего вырож-дения, давайте рассмотрим изначальное состояние человечества, то, когда мы бродили как охотники и собиратели, не зная ни собственности, ни прави-тельств. Гоббс предполагал, что жизнь тогда была не-приятна, жестока и коротка. Другие считают, что жизнь состояла в безнадежной и непрерывной борьбе за существование, войне с жестокой Природой, и не-счастье и смерть поджидали каждого, кому не повез-ло, или того, кто оказался неспособен к борьбе за су-ществование. На самом деле это не более чем проекция собственного страха - страха остаться без власти правительства в обществе, которое не привы-кло без нее обходиться, вроде Англии Гоббса во время Гражданской войны. Соотечественники Гоббса тогда уже встречались с альтернативными способами орга-низации общества, дающими другой образ жизни - особенно в Северной Америке - но это явление ока-залось слишком далеко от привычного и понято быть не могло. (Низшие слои общества, по условиям жизни более близкие к индейцам, понимали их лучше и зача-стую находили их образ жизни привлекательным. В течение всего XVII века английские фермеры дезер-тировали и уходили к индейцам или, будучи захваче-ны в плен, отказывались возвращаться домой. Индей-цы же уходили к белым поселенцам не чаще, чем немцы лезут через Берлинскую стену с Запада на Вос-ток.) Как показал анархист Кропоткин в своей книге <Взаимопомощь как фактор эволюции>, версия дар-винизма, изложенная Томасом Гексли - <выживание сильнейших>, - гораздо лучше описывает экономиче-ские условия викторианской Англии, чем естествен-ный отбор. (Кропоткин был ученым-географом и, бу-дучи сослан в Сибирь, невольно получил отличные возможности для полевой работы; он знал, о чем го-ворил.) Как и большинство политических и социаль-ных теорий, история, рассказываемая Гоббсом и его последователями - не более чем завуалированная ав-тобиография.
Антрополог Маршалл Салинс, исследуя данные о современных охотниках-собирателях, в своей статье <Первое общество изобилия> полностью разоблачил гоббсианский миф. Работают они гораздо меньше, чем мы, а их работу гораздо труднее отличить от того, что мы бы назвали игрой. По заключению Салинса, <охотники и собиратели работают меньше нас, поиск пищи вовсе не есть непрерывный труд, но занятие от раза к разу, досуг наличествует в изобилии, а количе-ство часов сна в дневное время на человека в год пре-восходит все, что можно найти в любом другом обще-ственном слое>. Работали охотники и собиратели в среднем четыре часа в день - если это вообще можно назвать <работой>. <Труд> их, в наших терминах, был трудом квалифицированным, задействующим их физи-ческие и интеллектуальные способности; по словам Салинса, неквалифицированный труд в любом замет-ном объеме возможен только в индустриальном обще-стве. Тем самым этот труд подходил под определение игры, данное Фридрихом Шиллером - как единствен-ного вида деятельности, в которой человек полностью реализует себя, включая обе стороны двойственной своей природы - и мысль, и чувство. В его формули-ровке <животное работает тогда, когда основным сти-мулом для работы является недостаток, и оно играет тогда, когда главный стимул - это избыток силы, когда жизнь, бьющая через край, сама побуждает действо-вать>. (Современная - и сомнительным образом по-данная как <модель развития> - версия того же само-го сформулирована Абрахамом Маслоу в виде противопоставления мотиваций <нехватки> и <рос-та>.) Во всем, что касается производства, игра и сво-бода занимают одно и то же место. Даже Маркс, по-павший (несмотря на все благие намерения) в пантеон продуктивизма, замечал, что <царство свободы начи-нается только тогда, когда пройдена точка, после кото-рой больше не требуется труд, вынуждаемый необхо-димостью или внешней полезностью>. Он так никогда и не смог заставить себя признать эту счастливую грань тем, чем она на самом деле является, а именно точкой отмены труда - в конце концов, довольно странно выражать интересы рабочих и требовать от-мены работы. Но мы-то можем себе это позволить!
Желание вернуться к - или, наоборот, достиг-нуть - жизни, в которой нет работы, очевидно в лю-бой серьезной книге по социальной или культурной истории доиндустриальной Европы, например, в <Ан-глии в движении> М. Дороти Джордж или <Народной культуре на заре современной Европы> Питера Берка. Важное место занимает также эссе Дэниэла Белла <Ра-бота и недовольство> - насколько я знаю, это первый текст, в котором явно упоминался <бунт против рабо-ты> (будь он понят). Это эссе - важная поправка к то-му безвольному впечатлению, которое обычно остает-ся от содержащего его тома под названием <Конец идеологии>. Ни сторонники, ни критики не замети-ли, что тезис Белла о <конце идеологии> значит не конец социальной нестабильности, а напротив, нача-ло новой и непознанной ее фазы, не выраженной идеологически и никакой идеологией не сдерживае-мой. Это не Белл, а Симор Липсет провозгласил (в то же самое время, в эссе <Человек политический> ), что <фундаментальные проблемы индустриальной рево-люции решены>, - всего за несколько лет до того, как не то пост-, не то метаиндустриальное недовольство студентов вышвырнуло его из Беркли в относитель-ное (и временное) спокойствие Гарварда.
Как отметил Белл, Адам Смит в <Богатстве наций>, несмотря на весь свой энтузиазм по поводу рынка и разделения труда, видел неприглядные стороны рабо-ты гораздо лучше (и честнее), чем Айн Ранд, или чи-кагские экономисты, или другие его современные эпигоны. По наблюдению Смита, <представления большей части людей с необходимостью формируют-ся привычным их окружением. Человек, чья жизнь за-нята выполнением нескольких простейших действий, .. . не получает возможности утруждать свой ум.. . Как правило, он становится глупым и невежественным на-столько, насколько это возможно для человеческого существа>. Вот все мои возражения против работы в нескольких честных словах. В 1956 году, в Золотой век эйзенхауэровского кретинизма и американского самодовольства, Белл выявил неорганизованное и не-организуемое недомогание 70-х и всех последующих лет - описанное в отчете HEW <Работа в Америке>, - которое не смогло оседлать ни одно политическое те-чение, которое нельзя использовать и потому прихо-дится игнорировать. Эта болезнь - неприятие рабо-ты. Ни в одном тексте ни одного рыночного экономиста - будь то Милтон Фридман, Мюррей Ротбард или Ричард Познер - она не встречается, пото-му что, как говорили в <Стар Треке>, в их терминах проблема <невычислима>.
Приведенные возражения против работы основа-ны на свободолюбии и могут показаться неубедитель-ными для гуманистов прагматического или даже патерналистского склада - но есть и другие возраже-ния, от которых они отмахнуться не смогут. Заимст-вуя рекламный лозунг, можно сказать, что <работа опасна для вашего здоровья>. На самом деле, работа - это просто массовое убийство и геноцид. Прямо или косвенно, работа рано или поздно убьет почти всех читающих эти строки. Ежегодно на рабочем месте в Америке погибает от 14 тысяч до 25 тысяч человек. Более двух миллионов получают увечья. Причем эти цифры основаны на крайне консервативном опреде-лении увечья, связанного с работой - поэтому они не учитывают ежегодные полмиллиона случаев профес-сиональных заболеваний. Я взял в руки один из учеб-ников по профессиональным заболеваниям - в нем было больше тысячи страниц. И даже это едва задева-ет верхушку айсберга. Существующая статистика включает в себя только очевидные случаи - такие, как 100 тысяч горняков, страдающих силикозом, из которых каждый год 4 тысячи умирает - процент ле-тальных исходов выше, чем у СПИДа, которому СМИ уделяют куда больше внимания. (Потому что в глуби-не души все считают, что СПИД поражает только извращенцев, которые могли бы и воздержаться, в то время как добыча угля - это нечто священное и обще-ственно необходимое.) Но статистика не учитывает десятки миллионов людей, для который работа озна-чает сокращение продолжительности жизни, - а ведь это и есть но определению человекоубийство. Поду-майте о врачах, которые дорабатываются до смерти, не дожив до шестидесятилетия. Подумайте о других трудоголиках.
Если даже тебя не убьют и не изувечат непосредст-венно на работе, это вполне может произойти, когда ты идешь на работу, когда ты возвращаешься с нее, ищешь ее, пытаешься про нее забыть. Подавляющее большинство погибших в автокатастрофах - это либо люди, занятые чем-то из вышеперечисленного, либо их жертвы. К расширенному списку убитых надо доба-вить пострадавших от промышленного загрязнения окружающей среды, а также от вызванного работой алкоголизма или наркомании. И рак, и сердечно-сосу-дистые заболевания в большинстве случаев можно до-казуемо связать с работой - или косвенно, или прямо.
Итак, работа - это человекоубийство, институционализованное как образ жизни. Как все знают, кампучийцы сошли с ума и устроили аутогеноцид. Но мы-то чем от них отличаемся? У режима Пол Пота хотя бы было видение справедливого, эгалитарного мира - пусть мутное. Мы убиваем людей в (по крайней мере) шестизначных количествах ради того, чтобы прода-вать выжившим <биг-маки> и <кадиллаки>. Наши 40 и 50 тысяч ежегодно погибающих в автокатастрофах - мясо, не мученики. Они погибают ни за что. Вернее, за работу; но погибать за работу - это все равно что погибать ни за что.
И печальный для либералов факт - регулирующее вмешательство государства в этой борьбе не на жизнь, а на смерть совершенно бесполезно. ФАЗБ, Федеральная администрация здравоохранения и безо-пасности на рабочем месте, была создана, чтобы регу-лировать основную проблему - безопасность на рабо-чем месте. Но ФАЗБ была фарсом еще до того, как Рейган придушил ее Верховным судом. По старым (и щедрым на сегодняшний день) картеровским стандар-там финансирования, каждый работник мог ожидать посещения от инспектора ФАЗБ один раз в 46 лет.
Государственное управление экономикой проблему тоже не решает. В странах государственного социализ-ма работа, пожалуй, еще опаснее, чем у нас. При стро-ительстве московского метро погибли и получили уве-чья тысячи русских рабочих. Ходят упорные слухи о замолчанных советских атомных катастрофах, по сравнению с которыми Таймс-Бич и Три-Майл Айленд выглядят как учение по гражданской обороне в на-чальной школе. С другой стороны, модная сейчас дерегуляция не поможет, а скорее повредит. С точки зрения здоровья и безопасности, работа выглядела хуже всего именно там, где условия максимально приближа-лись к неуправляемому рыночному капитализму. Такие историки, как Юджин Дженовиз, убедительно показа-ли, что - как и утверждали апологеты довоенного раб-ства - наемные рабочие на фабриках штатов амери-канского Севера и Европы жили хуже, чем рабы на плантациях американского Юга. Похоже, что переста-новки и оптимизации бизнесменов и бюрократов соб-ственно ситуацию на производстве не меняют никак. Широкое проведение в жизнь даже тех туманных стандартов, за которыми в теории следит ФАЗБ, ско-рее всего, намертво остановит всю экономику. По-ви-димому, надсмотрщики это осознают - по крайней ме-ре, бороться с самыми злостными нарушителями они даже и не пытаются.
Все сказанное до сих вообще не должно вызывать споров. Большинство работающих сыты работой по горло. Проценты прогулов, увольнений, мелкого во-ровства и саботажа, спонтанных забастовок и проче-го надувательства на работе высоки и постоянно рас-тут. Похоже, что существует и движение к осознанному отказу от работы, а не только инстинк-тивному ее неприятию. И тем не менее, общее мне-ние - тотальное среди работодателей и их агентов, и очень распространенное среди работников - это что работа сама по себе неизбежна и необходима.
Я с этим не согласен. В настоящее время нам вполне по силам отменить работу и заменить ее, во всех ее полезных аспектах, разнообразной свободной дея-тельностью нового типа. К отмене работы надо идти с двух сторон - с качественной и с количественной. С одной стороны, количественной, следует решительно сократить объем выполняемой работы. В настоящий момент большая часть работы совершенно бес-полезна, если не хуже, и от нее надо просто избавить-ся. С другой стороны - и в этом, я думаю, суть проб-лемы и революционно-новый подход - надо взять ту полезную работу, которая останется, и преобразовать ее в восхитительное разнообразие игр и ремесел - неотличимых от других видов приятного времяпре-провождения, но дающих в конце концов полезный продукт. Уж конечно, это само по себе не сделает их менее приятными. После этого можно будет полно-стью разрушить искусственные барьеры власти и соб-ственности - созидание станет развлечением. И нам не надо будет больше друг друга бояться.
Я не думаю, что таким образом можно сохранить большую часть работы. Но большую часть работы и не следует сохранять. Лишь малая, постоянно умень-шающаяся часть работы служит какой-то полезной цели, чему-то, кроме защиты и воспроизводства сис-темы всеобщего труда с ее политическими и правоох-ранительными придатками. Двадцать лет назад, по оценке Пола и Персиваля Гудменов, лишь 5 процен-тов всего затрачиваемого труда хватило бы, чтобы удовлетворить наши минимальные потребности в еде, жилье и одежде. Надо полагать, что если эта цифра точна, то сейчас она была бы еще меньше. Гудмены да-ли только оценку - но сути это не меняет: прямо или косвенно, большая часть работы имеет цели непроиз-водительные - торговлю и управление обществом. Прямо так, сходу, можно освободить десятки миллио-нов продавцов, солдат, менеджеров, копов, брокеров, священников, адвокатов, банкиров, учителей, охран-ников, квартирных хозяев, рекламных агентов, а так-же всех, кто работает на них. Это как лавина - каж-дый раз, когда от работы освобождаешь большого начальника, с ним освобождаются все его подчинен-ные и лакеи. Экономика охлопывается.
40 процентов рабочей силы - это <белые ворот-нички>; почти всем им достаются самые идиотские и скучные виды работы, какие только можно приду-мать. Целые области экономики - например, страхо-вой и банковский секторы, а также торговля недви-жимостью - целиком состоят из бессмысленного перекладывания бумаг. Не случайно то, что <третич-ный> сектор, сектор служащих, продолжает расти, в то время как <вторичный> сектор (промышленность) находится в застое, а <первичный> (сельское хозяйст-во) практически исчез. Поскольку работа нужна толь-ко тем, чью власть она поддерживает, работников, для поддержания общественного порядка, легко мож-но перемещать из относительно полезных областей в относительно бесполезные. Что угодно, лишь бы не вообще ничего. Вот почему когда ты раньше заканчи-ваешь, ты не можешь пойти домой. Им нужно твое время, столько, сколько требуется, чтобы тебя подчи-нить, - хотя использовать его они по большей части не могут. Как иначе объяснить то, что за последние 50 лет средняя продолжительность рабочей недели уменьшилась лишь на несколько минут?
Далее, переходим к расчленению собственно произ-водительной работы. Отсекаем военную промышлен-ность, атомную энергию, гамбургеры и прочую мусор-ную еду, интимные дезодоранты для дам - и прежде всего автомобили. Изредка встречающийся <форд-Т> или паровик Стэнли - с этим проблем нет; но аутоэротизм, на котором вспухли такие язвы, как Детройт и Лос-Анджелес, отметается без обсуждения. Даже не ду-мая об этом, мы тем самым практически решаем проб-лему энергоресурсов, проблему окружающей среды и все вытекающие из них социальные проблемы.
И наконец, мы должны искоренить самую распро-страненную профессию, с самым долгим рабочим днем, самой маленькой зарплатой, самыми неприятны-ми порой обязанностями - работу домохозяйки: поддер-жание очага и уход за детьми. Отменив наемный труд и добившись полной незанятости, мы подрываем осно-вы полового разделения труда. Базовая семья, какой мы ее знаем - это всего лишь неизбежное приложение к тому разделению труда, которого требует современ-ная система работы по найму. Нравится вам это или чет, но последние век или два экономически разумно именно то, что мужчина зарабатывает на хлеб, женщина копается в дерьме, обеспечивая мужчине безопасное убежище в бессердечном мире, а дети строем идут в молодежные концлагеря под названием <школы> - в основном для того, чтобы не мешать маме, оставаясь, тем не менее, под контролем, но заодно и чтобы нау-читься пунктуальности и послушанию - качествам, не-обходимым для работника. Если хочешь избавиться от патриархата, прежде всего избавляйся от базовой се-мьи - потому что неоплачиваемая семейная <теневая работа>, как назвал ее Иван Иллич, делает возможной работу оплачиваемую, а та, в свою очередь, заставляет вводить базовую семью. Вторая половина предлагаемо-го нулевого варианта - отмена <детства> и уничтоже-ние школ. В этой стране учащихся полный день боль-ше, чем работающих на полную ставку. Наши дети нужны нам как учителя, не как ученики. Им есть что добавить в луддитскую революцию просто потому, что они гораздо лучше взрослых умеют играть. Взрослые и дети не одно и то же - но взаимозависимость делает их равными. Барьер между поколениями можно пре-одолеть только в игре.
Пока что я даже не упоминал о возможности на по-рядок сократить оставшуюся малую, но необходимую часть работы через автоматизацию и кибернетизацию. Ученые, инженеры и техники, которым больше не нужно будет отвлекаться на военные программы и заранее планировать технику так, чтоб она через два года морально устаревала, получат огромное удоволь-ствие, разрабатывая способы уничтожить усталость, скуку, обезопасить такие виды деятельности, как, на-пример, горные разработки. И уж конечно, они при-думают массу других проектов, чтобы себя занять. Мо-жет быть, создадут всеобъемлющую всепланетную мультимедийную коммуникационную сеть. Может быть, построят колонии на других планетах. Может быть. Сам я не большой поклонник технических штук. Электрический рай с кнопками - не для меня. Я не хочу, чтобы за меня работали роботы; я все хочу делать сам. Мне кажется, что место в будущем для тру-досберегающих технологий есть, но небольшое. Исторические и доисторические прецеденты говорят не в их пользу. Когда технология производства от охо-ты и собирательства развилась до сельского хозяйст-ва а затем до промышленности, количество работы возросло, а умений и самоопределения стало меньше. Дальнейшая индустриализация лишь подчеркивает то, что Гарри Браверман называл <деградацией тру-да>. Думающие наблюдатели всегда это осознавали. Джон Стюарт Милль писал, что все трудосберегаю-щие изобретения, когда-либо предложенные, так и не сберегли ни минуты труда. Карл Маркс писал, что <можно написать целую историю изобретений, сде-ланных начиная с 1830-х годов исключительно для то-го, чтобы дать капиталу оружие борьбы с пролетари-атом>. Энтузиасты-технофилы - Сен-Симон, Конт, Ленин, Б.Ф. Скиннер - все были бессовестно автори-тарны, все они были технократами. К обещаниям ком-пьютерных мистиков надо подходить с большим скеп-сисом. В конце концов, сами они пашут, как волы - скорее всего, дай им волю, нам тоже житья не будет. Однако любые конкретные предложения - если чело-веку от них больше пользы, чем обычно бывает от продуктов хайтека - обязательно надо выслушать.
Но вот чего я действительно хотел бы - это уви-деть, как работа превратится в игру. Первый шаг в этом направлении - отбросить понятия <профессии> и <рода занятий>. Даже деятельность, не лишенная игрового содержания, напрочь теряет его, когда пре-вращается в профессию, - то, что определенные лю-ди, и только они, обязаны делать в ущерб всему ос-тальному. Не странно ли - современные крестьяне в поте лица по принуждению трудятся на полях, а сов-ременные помещики, защищенные кондиционерами, каждые выходные добровольно едут на дачу и копаются в огороде? Установив непрерывные выходные как образ жизни, мы получим такой золотой век дилетан-тизма, какой и не снился эпохе Возрождения. Про-фессий больше не будет - только вещи, которые надо сделать, и люди, которые хотят их делать.
Как показал Шарль Фурье, ключ к превращению работы в игру - это перераспределение необходимых видов деятельности так, чтобы максимально использовать то, что разные люди в разное время на самом деле хотят делать. Многие получат возможность за-няться тем, что им нравится, - стоит просто устра-нить те иррациональные искажения, которые введе-ны в соответствующие виды деятельности из-за того, что их превратили в работу. Я, например, с удовольст-вием некоторое (не очень большое) время занимался бы преподаванием - но мне не нужны студенты, кото-рых заставляют учиться, и я не хочу угождать жалким педантам в погоне за постоянным местом.
Далее - есть вещи, которые люди хотели бы делать иногда, но не слишком долго, и уж точно не все время. Сидеть с детьми несколько часов в день может быть очень здорово, просто потому что с детьми интерес-но, - но точно не столько времени, сколько это делают родители. Родители, с другой стороны, будут крайне признательны за то время, которое они получат для се-бя, - хотя они будут волноваться, если забрать детей на слишком долгое время. Именно такие различия ме-жду людьми и делают возможной свободный, игровой образ жизни. Тот же принцип применим ко многим другим видам деятельности - в особенности к основ-ным, базисным. Так, многие с удовольствием готовят в свободное время - но мало кому нравится поставлять топливо для идущих на работу человеческих тел.
Наконец - при прочих равных - вещи, которые не-приятно делать одному, или в плохих условиях, или по приказу начальства, вполне могут стать хотя бы на ка-кое-то время приятными, если эти обстоятельства из-менить. Это, скорее всего, применимо в какой-то мере ко всей работе вообще. Люди тратят огромное количе-ство не имеющей другого выхода сообразительности, чтобы по мере сил превратить в игру самые скучные и тупые виды работы. Деятельность, приятная одному, неприятна другому - но каждый имеет разнообразные интересы и заинтересован в разнообразии. Как гово-рится, <один раз - все что угодно>. Фурье был настоя-щим мастером в том, как обращать на пользу постциви-лизованному обществу самые извращенные и нестандартные вкусы, в том, что он называл <Гармони-ей>. Он полагал, что с Нероном все было бы в поряд-ке, если бы он в молодости насытил свою страсть к кровопролитию, поработав на бойне. Печально извест-ную радость, с которой маленькие дети валяются в гря-зи можно использовать, организовав их в <маленькие банды> по очистке туалетов и выносу мусора - с меда-лями для особо отличившихся. Я рекламирую не эти конкретные примеры, но сам принцип - который, я думаю, составляет важное направление глобального ре-волюционного переустройства. Надо помнить, что у нас пет задачи взять все имеющиеся сейчас виды рабо-ты и распределить ее по соответствующим людям - из которых некоторые должны были бы быть настоящи-ми извращенцами. Если во всем этом и есть место для технологии, то оно скорее не в том, чтобы автоматизи-ровать работу до полного ее уничтожения, но в том, чтобы открыть новые области для созидания и игры. В некотором смысле, хотелось бы вернуться к ремес-лам - тому, что Уильям Моррис полагал полезным и желательным результатом коммунистической револю-ции. Мы отберем искусство у снобов и коллекционе-ров, уничтожим как специализированную фабрику для развлечения элит и вернем спрятанную в нем красоту и творчество в целостную, единую жизнь - из которой их выкрала работа. Очень полезно помнить, что грече-ские амфоры, о которых мы пишем оды и которые хра-ним в музеях, в свое время использовались, чтобы во-зить масло. Мне не кажется, что объекты нашего сегодняшнего быта ждет в будущем такое же обожа-ние - если это будущее вообще будет. Суть в том, что в мире работы просто нет такой вещи, как прогресс; ес-ли что-то и есть, то прямо противоположное. Не надо стесняться красть у древних то, что у них было, - от них не убудет, а мы станем богаче.
Переоткрыть обыденную жизнь - это значит вый-то за рамки имеющихся у нас карт. Конечно, и это правда, уже написано гораздо больше спекулятивных утопий, чем полагает средний человек. Кроме Фурье и Морриса - и Маркса, намеками в основном тексте - есть сочинения Кропоткина, синдикалистов Пато и Пуже, старых (Беркман) и новых (Букчин) анархо-коммунистов. <Communitas> братьев Гудменов - об-разцовое описание того, как формы вытекают из функций (целей); кое-что можно почерпнуть у провоз-вестников, обычно туманных, альтернативной/ апроприирующей/ промежуточной/ содружественной технологии, таких, как Шумахер и в особенности Иллич - если сначала отключить их туманогенерирующие агрегаты. Ситуационисты - конкретно <Револю-ция обыденной жизни> Ванейгема и <Антология Ситуационистского Интернационала>, - излагают свои мысли с восхитительно безжалостной ясностью, пусть даже они так и не смогли толком согласовать схему рабочих советов с отменой работы. Впрочем, лучше такие несоответствия, чем любая из существу-ющих ныне версий левачества - все адепты которого проповедуют труд, ибо, не будь труда, не будет и тру-дящихся, а кого тогда организовывать левакам?
Итак, в конечном счете аболиционисты - сторон-ники полной отмены труда - остаются без ориенти-ров. Никому не под силу предсказать, что выйдет из той творческой бури, которую высвободит уничтоже-ние труда. Все что угодно. Надоевший всем спорный пункт о свободе/необходимости, с его теологически-ми коннотациями, на практике разрешит сам себя, как только производство <полезного продукта> совме-стится с потреблением <игровой деятельности>.
Жизнь станет игрой - вернее, многими играми од-новременно - но ни одна из них не будет безвыиг-рышной. Образец производящей игры - оптималь-ный сексуальный контакт. Участники обусловливают удовольствие друг для друга, никто не ведет счет, а вы-игрывают все. Чем больше даешь, тем больше получа-ешь. В луддитском мире лучшее в сексе проникнет в поры обыденной жизни. Обобщенная игра приводит к эротизации жизни. Собственно секс при этом стано-вится менее надрывным и срочным, более игровым. Если играть правильно, все мы получим от жизни больше, чем дали, - но только если играть на выиг-рыш.
Никто и никогда не должен работать. Пролетарии всех стран .. . расслабьтесь!
Боб Блэк
мысль растекается по строчкам - помоему куйня какая-то.
точнее эникейщик(ибо в нашем мухосранске больше и не надо) 
5-11-2009 14:23
kosmoloko