Guns.ru Talks
Охотничьи собаки
Рассказы про собак ( 48 )

вход | зарегистрироваться | поиск | реклама | картинки | календарь | поиск оружия, магазинов | фотоконкурсы | Аукцион
всего страниц: 50 : 123...454647484950
Автор
Тема: Рассказы про собак
Паршев
1-11-2010 10:29 Паршев первое сообщение в теме:
Свои и чужие. Тема моя, офтопик тру сам, не дожидаясь перитонита

Лопатка
Знакомый охотник угостил меня медвежатиной. Мы её сварили, а лопатку отдали Ларьке, всё равно он постоянно что-то грызет - так пусть уж лучше косточку, чем провод от утюга. Она такая - по размеру как туристическая лопатка без ручки, или как мастерок у каменщика, только потолще.
Унёс он её в прихожую и трудится. Подхожу, присаживаюсь - а он на меня рычит, не отрываясь. А вот это уже не дело. На хозяина собака рычать не имеет права. Легонько шлепаю его по морде и косточку отбираю. А потом отдаю обратно - я же не жадный, просто принципиальный. Но на всякий случай звоню знакомому натасчику. Он, правда, с собаками строгий, поэтому не все советы его я могу применить, пороть собаку как-то у меня не получается, хотя иногда надо бы. А он и говорит: <ты, дескать, косточку-то поотбирай со словами <Дай!>, а потом обратно давай, с командой <Возьми>. А если он уж он совсем оборзевший, рычит и кусается - ты его легонько оттолкни, но не бей - щенков бить нельзя, чего бы они ни делали>. Н-да...
Позанимался я с Ларькой, как натасчик велел, больше он не сопротивлялся, но не очень ему это понравилось, ушел в комнату косточку полировать. А через час с работы пришла жена. Выбежал её Ларька встречать, тут же вернулся в комнату, вынес лопатку и положил к её ногам.
< - Я ведь тоже не жадный, просто привычка такая: у нас в стае надо было уметь за себя постоять, а то голодный останешься>.

edit log

Бычихин
8-12-2018 02:50 Бычихин
Да у нас и тема широкая - рассказы про собак! Так что не сомневайся.
pioner68
8-12-2018 08:57 pioner68
quote:
Изначально написано Alex196:
.
Всякие философские рассуждения и политические дебаты с появлением первой утки тут же обрываются, но почти всегда приводят к тому, что она преспокойно проносится над водоемом в силу полной неготовности охотника к выстрелу. И стоит как на ладони, и глядит не в ту сторону. Зато первый пролет показывает, что охота уже началась. Следует пара нелестных выражений и в адрес утки, и в свой собственный. А дальше уже и охотник, и его ушастый напарник превращаются в слух и зрение.

Как с меня списано!

Бычихин
16-12-2018 14:03 Бычихин
Уважаемые господа охотники, хочу вам предложить рассказ почти забытого охотничьего писателя Евгения Дубровского-Лесника. Последний раз рассказ был опубликован в "Охотничьих просторах" в 1987 году. Рассказ - шедевр! Думаю, что он будет украшением нашей темы.


Евгений Дубровский-Лесник (1870-1941)

МОИ СОБАКИ

На двенадцатом году моей жизни я начал охотиться, воруя для того ружье моего старшего брата, очень скоро попался на месте преступления, был судим семейным судом и получил строжайший выговор с указанием на всю гадость моего поступка. Впрочем, судьи, в том числе и моя мать, все до одного были страстные охотники. Они знали, что преступник, пошедший по этой дорожке, неисправим. Поэтому мне вручили в собственность ружье со всеми принадлежностями: охоться - делать нечего, но не воруй.

Увы! Охота без собаки на уток однобока, а на болотную и лесную дичь хромает на обе ноги. И я подачками сманивал за собой Бокса, старого сеттера моего отца. Четвероногий плут делал вид, что он меня слушается, до тех пор, пока у меня оставались для него лакомства. Он шел со мной, отыскивал дичь и делал стойку. Но, убедившись, что он все угощение съел и у меня больше ничего нет, уходил домой равнодушно и самостоятельно. Старый жулик на мою охоту смотрел сквозь пальцы: так, шалости, контрабанда.

Затем я покупал копеек за двадцать, нанимал за пятачки собак, подманивал бродячих. Случалось попадать на мародеров, нахально пожиравших убитую мною дичь. Один гордон, презренную харю которого я ненавижу более сорока лет, почему-то усвоил вкус отгрызать только головы у моих уток. После выстрела исчезало все: нет ни утки, ни собаки. Прислушиваюсь: хруст и чавканье в трущобе; с опасностью для жизни лезу туда через трясину, и на широкой кочке подлая морда облизывается над безглавой уткой!

Что делать? Приходилось якшаться с подонками собачьих пород. Они умели чуять, по ним можно было хоть кое-как приготовиться к взлету дичи, а шататься вслепую уж очень тяжко.

Из множества случайных собак, с которыми я охотился всю юность, подавляющее большинство годилось только на виселицу, но немногие из них не лишены были некоторых достоинств. Среди них Кронид, беспородный песик, слегка напоминавший обликом пойнтера, явился яркой личностью, определившей мое собачье мировоззрение.

Кронида я купил за сорок пять копеек у пьяницы-охотника, который бил его чем попало, за что попало и даже ни за что и, конечно, вовсе не кормил. В избушке, где я жил на охоте, Кронид получил соломенный матрасик, обильный корм, и никто его не ударил. Казалось бы, не житье, а рай. Кронид убежал, как только я оставил его одного. Часа через два тот же охотник, качаясь и хихикая, предлагал мне купить собачку.
- Да ведь то Кронид?
- Правильно, Кронька, он самый.
- Так я же его купил?
- В-верно. Только он, значит, убежавши опять ко мне и, значит, мой.
- Сколько же за него?
- Полтинничек. Да еще тогда пятачка недоставало. За вами, значит, хи-хи!

Я заплатил. Кронид три дня отлично исполнял свои охотничьи обязанности, затем исчез. Пьяница опять привел его и опять продал. Вот нашел дурака! Что ж, у меня фабрика полтинников, что ли? И обиднее всего: что за сласть Кронидке там, у пропойцы, где бьют и не кормят.

Я не спускал глаз с доброго, очень послушного песика и скоро подсмотрел разгадку его исчезновения. Заслышав протяжный сильный свист, несшийся откуда-то с огородов, Кронид даже бросал чашку с кормом, убегал и пропадал. Какой смысл его бить и за что?

Я заплатил еще полтинник и занялся Кронидом. Я гладил, кормил его, поминутно называл по имени, играл, возился с ним, твердя все время: Кронид, Кронид, Кронид. Он лежал на солнце перед избушкой, когда раздался призывный свист, и уже вскочил, собираясь бежать, но я высунулся из окошка и закричал:
- Куда, Кронид? Назад, Кронид!

Он дрожал, посматривая в сторону свиста. Я выбежал к нему, приласкал его, поддержал его колеблющуюся темную волю. Он остался.

Власть свиста над ним кончилась, прекратилось и выманивание полтинников, но мне этого уже было мало. Я призвал бывшего хозяина моей собаки и предложил подойти, свистать, звать как угодно; когда Кронид пошел было на зов, я только сказал:
- Кронид, ко мне. Домой, Кронид!

Он вернулся, виновато виляя хвостом, к моим ногам. Пьяница с ругательствами ушел, заявив, что Кронька от рук отбился. Он был мой.

Порядочная легавая собака должна только отыскивать дичь, в виде некоторой уступки разрешается ей и подавать птицу, но зайца даже замечать она не имеет права: заяц - дело гончих. Кронид беззаконно и очень мило совмещал достоинства всех пород. Он чрезвычайно уродливо стоял над дупелем, добросовестно ловил подбитую утку и настойчивым и мерным лаем гнал зайца. При мягком его характере мне такая разносторонняя талантливость очень нравилась; несомненно, мы проохотились бы вместе ряд весьма приятных лет, если бы в первую же после нашего знакомства зиму милейшего песика не съели волки.

Я пожалел его искренне, тем более что встал перед задачей: мне необходима моя собственная настоящая серьезная собака. К тому времени мне шел уже девятнадцатый год, я надел студенческую фуражку и знал охотничью науку много лучше тех, которые были прописаны в моем аттестате зрелости. На этих основаниях один старый охотник удостоил меня чести: подарил мне щенка из ожидавшегося потомства его знаменитой Дианы.

Если бы изучению юридических наук, для чего я записался в университет, я посвятил столько забот, хлопот, внимания и труда, сколько отдал воспитанию своего щенка, то, несомненно, я сделался бы весьма замечательным законоведом. Но судьба оставила меня при собаках.

Мой Дик, родившийся в самом начале весны, рос в наиблагоприятнейших условиях: все время на ярком солнце среди густой травы. Я приготовлял для него тщательно отсеянную костяную муку, кормил его свежими сырыми яйцами, растирая их скорлупу в порошок, варил для него морковь.
- Глупостями занимаешься, - ворчал иногда старый охотник. - Яйцами собак не кормят. Куриного вора готовите.

Нет, мой Дик никогда ничего не украл, а что мое кормление не было глупостями, стало очевидным очень скоро. Дик живо перерос всех своих братьев и сестер, шутя отшвыривал их от чашки с кормом и первый уморительно залаял басом, когда те еще только пищали.

Богатырь, красавец, умница, мой Дик на болоте оказался дурак дураком. Он взял сунутого ему в рот еще теплого дупеля и весело понес за мной, как тряпку. Никаких чувств!
- На осину, - злорадно сказал старый охотник, когда я с ужасом поведал ему о первом выступлении Дика. - Вырастили по ученому орясину. Позор для всего рода моей Дианы.
- В цирке можете свою собачку показывать, - ехидно утешали меня другие. - Большие деньги составите.

Действительно, Дик по моему знаку мог снять шляпу с кого угодно. Он отлично изображал, как собака с отвращением отказывается от лакомства, предлагаемого старухой (из левой руки), и радостно хватает тот же кусок, если сказать, что он от молодой красавицы (правая рука). Дик устраивал целые представления, показывая, как собака лежит мертвой, хотя муха вьется около ее уха, а осы жужжат у ее носа этак: дзынь-дзынь. Приходит даже бык и собаку рогом в бок тык - нет, издохла собака. Вдруг является волк и собаку за хвост толк... Ну, тут собака вскакивает с веселым лаем!

Из скромности я умалчиваю о том, кто исполнял ответственные роли мух, быка и волка, зрители же всегда с восторгом приветствовали главного актера, выносившего на плечах всю пьесу.

За зиму Дик окончательно сложился и окреп, совершенствуясь в науках.
Он отыскивал и приносил щетку, которой вычесывали его шерсть, и, толкая в колени головой, так настойчиво, так ясно смотрел умными глазами, что ни у кого не хватало духа отказать такой милой собаке в ее просьбе: все брали щетку и гладили ею Дика. И короткая гладкая шерсть его всегда блестела, как шелк. Дав Дику в рот бумажку, я говорил:
- Снеси письмо маме!

Он ходил за ней, тыкаясь холодным носом в руки до тех пор, пока она не брала бумажки. Иногда, наоборот, я кричал:
- Дик, принеси записку!

Он опрометью кидался к маме и не успокаивался, пока не получал бумажки.
- Дрянь у меня собака, - говорил я мрачно: - Тьфу! Вот какая собака. Повешу я собаку, прогоню, продам собаку. У-у-у!
Я выл с самым печальным видом. Дик смотрел на меня, недоумевая. Это повторялось очень часто и довольно долго.
- Будет выть, - уговаривали меня домашние. - Повыл и будет: надоело. У собственной собаки хлеб отбиваешь.

И вот однажды, едва я завел похоронную волынку о продаже подлой собаки, Дик жалобно завыл. Я расцеловал его, накормил всякими лакомствами и сплясал с ним пляску диких, что доставляло ему величайшее наслаждение. С тех пор номер с вытьем над продажей собаки проходил без осечки и неподготовленных зрителей ошарашивал наповал.

Однако в поле Дик продолжал держать себя как болван. Гремящий трепет тетеревиного взлета не производил на него никакого впечатления. Утка, запах которой, по словам охотников, так горяч, что перебивает у собаки чутье к более благородной дичи, утка, ни живая, ни мертвая, ничуть не волновала Дика.

Со стыдом, с отвращением я нанимал тайком всяких подозрительных личностей собачьего рода, брал на охоту заведомых негодяев-собак: воришек, бродяг и бездельников. Что же скрывать? Я был с ними груб. Ходи тут с разной дрянью, а мой чудесный Дик, разве только говорить не умеющий, занят тем, что подает поноску уличным мальчишкам. Это была его страсть, род сумасшествия, худший его порок, от которого отучить его не удалось и который давал столько поводов для насмешек!

Я страдал глубоко, тайно. Уже завелась некая Лэди, светло-шоколадная собачка, нанятая на улице. Она по болоту неслась так, что за ней надо было бежать, неслась без стойки, невежественно размахивая хвостом, но приближаясь к бекасу, она очень выразительно оглядывалась, как бы говоря: "Вот, вот он, тут!" В этом есть своеобразная прелесть, и я... и Лэди... и мы с ней... Ну, словом, этакий стыд! - шли переговоры о приобретении Лэди в мою собственность, да, да!

С Диком я купался, гулял. Картина, а не собака! Но червяк обманутых надежд точил мое сердце: балаганный пес, не способный на благородные охотничьи чувства. В глубине моей души загнездилась глухая неприязнь.

На закате жаркого июльского дня я (вернувшись с утренней охоты, о, Лэди!) безнадежно гулял с Диком под деревней и, направляясь домой, по привычке свистнул. К удивлению, Дика в тот же миг у ноги не оказалось. Тогда я оглянулся и застыл. Дик стоял на стойке. Я, затаив дыхание, подошел к нему: сомнений нет. Он мелкой напряженной дрожью дрожал от головы до кончика хвоста, как-то позеленевшие глаза его блестели, ноздри жадно втягивали воздух. Я проследил направление его пылающих глаз. В полузакрытой скошенными стеблями ямке, смешно приподняв короткий носик и, видимо, ничуть не подозревая о нависшей над ним гибели, спокойно сидел перепел.

Сам замирая от смутного волнения, я погладил Дика, успокоил его, отозвал и побежал с ним домой, там схватил ружье и вернулся на то же место. Тот ли перепел продолжал сидеть в своей ямке, подвернулся ли другой, я не знаю, но Дик отчетливо, по всем охотничьим законам повел, сделал стойку и по приказу: "Пиль!" - шагнул вперед. Перепел вылетел, упал убитый, и над ним, над мертвым, опять дрожа, стал Дик.

Болван, циркач, балаганный пес, весь позор, все муки - все отлетело в прошлое. Налицо была во всем великолепии могучая охотничья собака. Какая дверца внезапно открылась в сознании Дика? Откуда вдруг налетела волна страсти, потрясшая все его существо? Где, почему таились три года охотничьи чувства, бесконечно давно врожденные собаке? И почему дремавшую страсть пробудила ничтожная пичужка в сухой ямке жнивья?

Все это были собачьи тайны.

После происшествия с перепелом Дик повел себя так, как будто он всю жизнь только и делал, что охотился. И он всех их видел, всех знал, со всеми их уловками и хитростями имел дело, - так он за них принялся, словно старый опытный пес.

По тем выкрутасам, какие выделывали задние лапы Дика, я видел, что из кочек болота не бекас, сверкая брюшком, вырвется с веселым чмокающим криком, а вылетит, степенно зашелестев крыльями, задумчивый серый дупель. Утки Дика не разгорячили как-то там особенно, ничуть не нарушили его чутья. Обеспечившись двумя-тремя кряквами, мы прямо из болота шли искать тетеревей, и, пожалуйста, хоть за деньги нас показывайте: так все делалось точно, отчетливо, мастерски. Если мне случалось стрелять по высоко летящей утиной стае и Дик после выстрела кидался куда-то бежать, я садился и спокойно ждал, что он принесет мне утку: значит, я попал, хотя думал, что промахнулся. Он видел много лучше меня. И куда он бегал за улетевшей стаей? Для утки, подбитой явно, спасение было немыслимо, он ее настигал.

Как? Случайно мне удалось увидеть. Я сшиб красавца селезня, летевшего высоко над чистым озером. Он упал на спину, голова его запрокинулась, окунулась в воду, и было видно, как слегка шевелятся красные лапы, но едва подплыл к нему Дик, селезень нырнул. В то же мгновение исчез и Дик. Я в ужасе смотрел на круги, расходившиеся по зеркалу воды. Утонула собака? И что предпринять? Проклятый селезень, и что за несчастная мысль - стрелять над озером.

Вдруг из зеркала, ясно освещенного розовым закатом, с плеском вынырнула голова Дика с селезнем в зубах и, осмотревшись, поплыла к берегу.

Э, нет, утки-селезни, от этакой собачки, которая ныряет, вам никак не уйти! И когда Дик, встряхнувшись, положил селезня к моим ногам, мы, расцеловавшись, тут же сплясали пляску диких, и не по-домашнему, то есть щадя окружающие предметы, а по-настоящему, так, как надо полагать, плясал ее первобытный человек, едва успевший подружиться с собакой.

После того как Дик "пошел", для меня отпала необходимость в самой тяжкой и черной работе. Для чего мне лезть по трясине, по кочкам кругом лужи? И лазить по зарослям, шарить по кустам я не желаю, вытаптывать по всем направлениям болото - не мое дело. Я останавливаюсь на краю и говорю своей собаке.
- Ну-ка, брат Дик, поищи, посмотри, какие они там такие сидят, а? Шугни-ка их сюда!

Я не знаю, конечно, в каком виде эти или приблизительно такие слова входили в сознание Дика, но что он их в точности исполнял - это вне какого бы то ни было сомнения.

Дик шел, куда я указывал, вынюхивал, высматривал и, весело помахивая хвостом, пробегал туда и сюда, как бы говоря своим беззаботным видом:
- Смотри пусто, тут никого нет, никакой осторожности не требуется!
- А если кто-нибудь тут есть?

Тогда он показывал это по-разному.

В тумане утренней зари на ягоднике, осыпанном росой, Дик неожиданно замер на стойке, сгорбился как будто в ужасе, и вся шерсть его поднялась дыбом. На медведя напоролся, что ли? Вдруг: бу, бу, бу! С громовым треском взорвался глухарь. Птичка тоже! Весит чуть ли не полпуда и летит бомбой. Это какое угодно воображение взволнует, всякую прическу испортит.

От простой работы Дик без всякого усилия шагнул к вершинам охотничьего искусства.

Промотавшись значительную часть утра в поисках тетеревиного выводка и убедившись, что он переместился, я прилег под кустом и с некоторой досадой сказал Дику, что я устал, он же не собака, достойная уважения, а негодная ни на что свинья. Такое запутанное ругательство он, очевидно, не мог понять, и, не опасаясь, что я его обидел, я стал дремать под шумок старых сосен. Вдруг чувствую, что холодный нос Дика тычется мне в лицо. И лизаться лезет, свинья. Да пошел вон, что за нежности собачьи? Он отступает, бежит в лес, видимо, беспокоится, возвращается и опять лезет с нежностями. Ну что привязался, что тебе нужно? Видя, что я встал, он, радостно размахивая хвостом, бежит, но останавливается и смотрит, иду ли я за ним. Ах, вот что? Тогда я уже понимаю, беру ружье, мы идем, находим выводок, громим его и, набив сетку молодыми тетеревами, пляшем нашу любимую пляску.

Раз в жизни я видел собаку, которая в подобных случаях прямо бы схватывала своего господина за полу, за рукав, за штанину и тянула за собой. Такому приему я пытался обучить Дика, он почему-то не пожелал им воспользоваться: я не допускаю, чтобы он не понял, - Дик, понимавший все.

Например, зимой, вечером, сидя у своего стола, я читал, а Дик спал в углу той же комнаты. Вдруг я тихим спокойным голосом спрашивал:
- Нет ли тут где-нибудь хорошей, умной собаки?

В тот же миг из угла слышалось короткое, частое похлопывание хвостом по подушке: есть, есть тут такая собака.
- Подошел бы кто-нибудь, - продолжал я равнодушно, - приласкал бы. Скучно так.

Тогда около меня немедленно являлась собачья голова и ласково толкалась мне в колени.

Уходя в город, я почти всегда брал Дика с собой, но иногда приходилось оставлять его дома. Тогда я при выходе говорил:
- На место. Понял? На место.

Он огорчался чрезвычайно, но понимал, несомненно, понимал ясно: он оставался дома. Если же я таких слов не произносил, а уходил потихоньку от Дика, то, где бы я ни был в городе, мой четвероногий друг отыскивал и настигал меня непременно. Иногда он не мог проникнуть в дом, где я находился. Мне говорили:
- Там ваша собака у крыльца.

Я выглядывал в окно и видел, что Дик сидит у двери спокойно и твердо, он знал, что мой след кончается тут, у того дома, и ждал. Несколько раз я пытался его обмануть, уйдя, например, через сад, в переулок. Напрасно. Дик, устав ждать, шел широким кругом около предательского дома, все-таки пересекал след обманщика и догонял его, всегда радуясь и ласкаясь. Он все, все понимал, мой милый, верный друг.

Вот его некоторые чувства и способности остались для меня непостижимыми. Однажды возвращаясь с очень отдаленной охоты, я, подходя уже к городу, заметил, что потерял свои ключи, связку ключей на стальном кольце. Чрезвычайная неприятность, сколько замков придется взломать. Сейчас переодеться даже не во что: белье заперто. Я тут припомнил, как что-то выскользнуло у меня из кармана, когда я сел отдыхать по выходе из болота: там и вывалились проклятые ключи. До того места несколько верст, ночь, болото. Мыслимо ли найти?
- Дик, - сказал я почти безнадежно. - Я потерял. Поищи, братец.

Я потрепал его по голове, и при слове "потерял" он ринулся в темноту.
На горе в городе мелькали, маня, огоньки. Там ждали меня чистая постель, вкусная еда, втройне очаровательные после целого дня лазанья по болотам. Уйти скорей домой, Дик ведь все равно найдет дорогу? Нет. Дик, очевидно, мне ничего не скажет, но слишком низко бросить его одного в темноте болота, не может быть, чтобы он этого не почувствовал, когда, вернувшись, меня здесь не найдет.

Я в тучах комаров сидел у дороги голодный, мокрый, грязный до ушей. С высокой колокольни собора на горе два раза летели унылые звуки отбиваемых колоколом часов и замирали где-то далеко за туманной поймой. Вдруг шлепанье быстрых лап в придорожной грязи, стремительные прыжки и фырканье, и Дик, задыхающийся, радостный, гордый, и ключи у него во рту, наполненном пеной.
- Ну, Дик, ну, милый, - твердил я в восхищении. - Ну как ты мог их найти? Ну, прелесть моя, как ты нес их, железо в зубах, ведь так противно?

Я положил ружье, и, несмотря на темноту, мы немножко прошлись с Диком в дикой пляске: так у нас с ним полагалось в исключительных случаях жизни. Отплясав, мы расцеловались и пошли домой. Дик бежал впереди с самым равнодушным видом. Откуда он взял сил во весь мах нестись два часа после целого дня беготни, как ухитрился найти ночью в болоте ключи, нечто маленькое, по-нашему, по-человечьи, даже не пахнущее ничем? Это опять собачьи тайны.

Слава о необыкновенной, удивительной собаке разнеслась скоро и широко. Всех наших завистников и врагов, когда-то промывавших кости балаганному псу, мы стерли в порошок. После многих изумительных подвигов твердо было установлено, что где прошел Дик, там искать более нечего, и, наоборот, Дик может найти многое после разных этих чистоплюев, имеющих дипломы и медали.

Порядочная легавая собака не имеет права лаять во время охоты и не смеет обращать внимания на зайца. Глупого легаша обычно бьют, сильно бьют убитым зайцем для того, чтобы указать на все неприличие этой добычи; если так не сделать, собака приучается гонять, вспугивать всякую дичь, утрачивает стойку, гонит в голос летящую птицу, делает все это без толка, получается не то гончая, не то легавая, а в сущности ни то, ни другое, нечто никуда негодное.

Дик, едва начавший охотиться, бросился было за лопоухим, неожиданно выскочившим перед ним на вырубке.
- Куда?! - закричал я. - Назад, Дик, не сметь! Назад, негодяй!

Он застыл на расставленных для прыжка лапах. Как же так?! Ведь сильно пахнет дичью, а почему-то нельзя, не надо.
- Не сметь! - сердито повторял я, указав туда, где заячьи лапы, удирая, поразбросали иглы и веточки хвои. - Не сметь, не сметь! Понял?

Да, он понял. Вполне, совершенно понял, больше не потребовалось никогда ни малейшего окрика. Но остаться равнодушным к запаху зайца - нет, этого Дик не смог: зачуяв этот, очевидно соблазнительный, запах, он всегда совсем особенно ставил уши. Убедившись, что Дик в правилах легавой собаки стал непоколебимо тверд, я повалил крупного русака, выскочившего в болоте, где мы искали дупелей. Как изумился, как недоумевал Дик! Этакая непоследовательность: запретил искать зайца, а сам стреляет. Вот тут и пойми, как быть порядочной собаке.

Дик, впрочем, не затруднялся нисколько. Он с тех пор зайца уже не пропускал. Он делал стойку над каждым пушистым плутом, притаившимся перед ним, но все, от кончика слегка помахивающего хвоста до ушей, поставленных торчком, все в Дике выражало явную насмешку: вот тут она, эта и дичь и не дичь, тут оно, странное существо, которое искать запрещено, и заманчиво, и как будто должно.

Увидев, как Дик разделывал болото, а я, стоя на краю, только показывал пальцем, куда идти, один заезжий барин в восхищении предложил мне за Дика сто рублей. Для студента, не знавшего, на какие средства добраться до университета, это была огромная сумма.
- Дрянь у меня собака, - сказал я, злобно смотря на Дика. - Тьфу собака. Повешу я собаку, прогоню, продам собаку!

В ответ раздался протяжный вой.
- Да это что же такое? - в недоумении проговорил заезжий богач. - Он все понимает. Я двести за него дам. Идет?
- А если он с вас шляпу снимет, дадите триста?
- Пятьсот дам. Не может быть. Не достанет.
- Эй, Дик!

И я сделал условный знак. Дик прыгнул и снял шляпу с очень высокого барина. Тот долго не хотел понять, как это нищий студент может не продать собаку за бешеные деньги.

А нам с Диком, что нам деньги? Мы лучше спляшем. Мало ли нас ждет еще этаких каких-нибудь необыкновенных случаев в жизни!

К тому времени, как молодые утки начинали летать, мы переселялись из городишка в деревню, в крошечную избушку. У нас обоих постелями служили матрасы из одного и того же холста, набитые одной соломой. Лазая за утками, мы оба одинаково пачкались - до ушей. Когда мы приходили домой, я умывался, а Дик вылизывался, - тут замечалась некоторая разница. Затем мы ложились спать, и, едва потушив свечку, я чувствовал, как около меня, чуть шурша, осторожно становились лапы.
- Ты здесь зачем?

Свечка вспыхивала, но около меня никого нет, на маленьком же матрасике лежит очень умная собака и чуть-чуть похлопывает кончиком хвоста.
- Грязная псина, - говорю я, сдерживая смех. - Не смей сюда лазить. Ведь у тебя такой же матрас.

Я тушу свечку, и в тот же миг около меня осторожное шуршание - псина опять здесь. Я не могу рассердиться и приказывать серьезно. Негодяй это чувствует. Сколько раз я ни зажигал бы свечку, дело кончается всегда одинаково: мне надоедает эта гоньба, я засыпаю и негодяй всю ночь спит около меня. Утром он бел и чист без всякого умывания, но моя простыня вся в болотных узорах.
- Смотри, свинья, - говорю я с досадой. - Видишь, что сделал? Право, свинья.

"Свинья" виновато болтает хвостом. Не драться же за такие проказы.
В городском доме Дику, по-видимому, даже в голову не приходило забраться на не принадлежащую ему постель.

Дик меня любил, когда был комнатной собачкой и балаганным псом. Но после того, как мы с ним прошли по озерам, лесам и болотам, детская любовь Дика перешла в ничем непоколебимое обожание. Спал ли я или только притворялся, что сплю, вход в мою комнату был воспрещен всем, кроме моей матери. Остальным показывались зубы, великолепные сверкающие зубы. Огромный пес лежал у порога смирно, даже не рычал, он только показывал зубы - желание переступить порог пропадало у всех.

Дик иногда как будто даже не замечал, что чужой вошел в дом. Но когда этот пришелец желал выйти из дома и шел один, то при выходе его непременно встречал откуда-то взявшийся огромный пес и добродушно загораживал дорогу. Не надо было пса толкать, он тогда мгновенно превращался в зверя и, взяв за горло, опрокидывал дерзкого. Таких случаев повторялось несколько, все они, конечно, сопровождались криками, скандалами, неприятностями. Дик, видимо, не понимал, за что на него кричат, в чем упрекают. Ведь он отпустил чужого, едва прибежали свои, он не укусил, даже не сердился, за что же его бранить? Ко мне приходили охотники, которых Дик отлично знал. Все равно: при входе - привет, радостное помахивание хвостом и ласковый взгляд, все как полагается доброму знакомому. При выходе без провожатого хвостом-то псина знакомому слегка помахивает, но смотрит хмуро и прохода не дает никому.
- Пусти, Дик! - кричал я, выглянув из окошка.

Он отходил в сторону явно недовольный: ну, что же, нарушайте правила, выпускайте так, зря, без присмотра.

Вся дичь везде, по убеждению Дика, принадлежала мне. Поэтому, с кем бы я ни охотился, Дик немедленно отнимал птицу, убитую из-под другой собаки, задавая ей еще при этом иногда трепку, и приносил дичь мне. Я пробовал отучить его от такого взгляда, он отказывался повиноваться.

В остальном для него моя воля была высшим законом. Не требовалось ни криков, ни угроз, ни пронзительных свистков. Он шалил, повесничал, в особенности когда мы только что выходили из дома. Когда мне надоедала эта беготня на потеху зрителей, я срывал тоненький прутик и показывал его Дику:
- Видишь? Вот я тебя, повеса, ты у меня пошляйся!

Он шел тогда точно привязанный к моим сапогам до тех пор, пока не падал прутик, прицепленный к моему поясу.

Ах, негодяй, ах, шут гороховый! Он в жизни своей не получил ни одного удара и с прутиком просто паясничал. Или тысячи лет побоев его предкам, бессознательной мукой отозвавшись в его памяти, сковывали его волю при виде руки, берущей орудие истязания?

Мучился он недолго: как только я ронял или бросал страшный прутик, Дик опять беззаботно бежал повесничать. Впрочем, воспоминания человека о том, что было тысячи лет назад, также легки, мимолетны, почти неуловимы.

На охоте даже чужой крик меня раздражал, я всегда говорил тихо, иногда шептал, показывал пальцем - Дик шел и исполнял приказание. Он покорно и неустрашимо обыскивал самые глухие, непролазные трущобы, он без колебания погружался в ледяную грязь. Я не сомневаюсь, что, если бы потребовалось, Дик по одному моему слову прыгнул бы в огненную бездну. За что такая любовь, такая преданность? Не за кусок же хлеба и не за то, что я его не бил, я стал солнцем его жизни. Ведь не мог же он знать, что я его ни за что не продам?

В Петербурге, где я проводил большую часть зимы, я Дика держать не мог никак и оставлял его в провинции у матери. За два-три дня до отъезда моего оттуда, при появлении первого чемодана, Дик начинал ходить за мной неотступно, не спуская с меня глаз, и вздыхал.

Он носил за мной мои вещи. Если я брал от него одну, он приносил другую, слюнявя их немилосердно; потом ему давали уже платок или полотенце, он так и ходил с тряпкой во рту целый день.

Тайну моего исчезновения он, конечно, понять не мог, несколько дней после моего отъезда вздыхал и пищал, затем вдруг чрезмерно успокаивался, чтобы не сказать - опускался. Все время моего отсутствия он скучал, все спал, мало ел, шутки показывал вяло и не все. Однажды мама пошутила, всунув ему в рот известное письмо ко мне. Он носил его, видимо силясь понять, что ему делать, и горестно заснул на своем матрасе с бумажкой во рту. Больше этой шутки не повторяли.

Разлука была тяжела, но встречи наши - восхитительны. При моем появлении весь дом наполнялся громовым радостным лаем. Меня Дик слюнявил с ног до головы, против этого напрасно было спорить, и я не без удовольствия покорялся.
- Ну, становись драться, собака, - говорил я, раздеваясь до рубашки. - Иди, жри своего хозяина, доказывай, что ты зверь!

Он кидался на меня с восторженным оглушительным лаем, зверски рычал, хватал меня за что попало сверкающими челюстями, не причиняя никакого признака боли. Я толкал его, колотил изо всей силы кулаками по спине и бокам, что, видимо, доставляло ему большое удовольствие. В самый разгар возни я кричал:
- Ложись зайцем!

Он мгновенно укладывался русачьей лежкой, то есть подогнув под себя лапы и держа высоко голову.
- Ложись совсем!

Он валился на бок.
- Совсем, совсем ложись. Телятиной валяйся!

Он раскидывал в стороны лапы, клал голову ухом на пол и, хлопая хвостом, весело посматривал на меня: больше он при всем желании никак не мог лечь.
- В цирк, в цирк обоих! - кричала мама, смеясь до слез. - Странствующие артисты какие-то, клоуны. Уходите, сил больше нет!

Я в изнеможении шел умываться, а Дик - на свой матрас, не очень довольный: он в эту игру мог играть сколько и когда угодно.

Представлений мы давали много, но на охоте не шутили и плясали редко, лишь в чрезвычайных случаях. С возрастом Дик не утратил ни добродушия, ни веселости, только загривок у него стал как у откормленного теленка. На десятом году жизни Дика я получил известие, что Дика укусила забежавшая собачонка, и ввиду несомненных признаков бешенства Дика пришлось усыпить. Я не стыжусь признаться, что плакал над этим письмом.

Прощай, мой милый, верный друг! Твой облик безукоризненно чист в моей памяти, на нем нет ни малейшей черной точки неблагодарности, ни мимолетной тени подлости, предательства, обмана. Про многих ли из людей это можно сказать?

Прощай, Дик! В каких-то темных извилинах мозга, в каких-то тайниках жизни твой ум, по-видимому, граничил с умом человека, но верность и преданность твои были, несомненно, собачьи: и в этом их высшая похвала.

Дик исчез. А жизнь шла и, кидая меня туда и сюда, продолжала манить от серой обыденщины в тот странный яркий мир, где чувства человека слабы, где без помощи собаки он справиться не может. На смену Дику, не заменив его, являлись другие собаки. Их было много, все хуже его: не стоит о них и говорить.

edit log

ратоборец
16-12-2018 22:42 ратоборец
Евгений Николаевич ну где вы берете такие замечательные рассказы???
Юра-Харви
17-12-2018 21:32 Юра-Харви
Сильно,а что за порода интересно была у Дика?
ратоборец
17-12-2018 22:10 ратоборец
quote:
Изначально написано Юра-Харви:
Сильно,а что за порода интересно была у Дика?

Скорее всего курцхаар.очень типичное поведение описано

Паршев
18-12-2018 13:41 Паршев
Да, вот так бывает - кто в четыре месяца работает профессионально, а кто в полтора года "просыпается".

А насчет породы - в России были просто "легавые". Типа пойнтеров. Куда они девались - кто знает. Курцы же, судя по племенным книгам - почти все репарационные, после войны завезены из б.рейха.

Юра-Харви
18-12-2018 21:42 Юра-Харви
Спасибо!
Бычихин
19-12-2018 23:32 Бычихин
Андрей Петрович, спасибо за статью о происхождении русских спаниелей - недавно прочел. Достаточно подробно и очень тепло написано! А то попадались несколько раз такие заметки - взяли, мол, кокера и спрингера, смешали и всё. Ну прямо раз плюнуть породу создать.
Паршев
20-12-2018 11:39 Паршев
quote:
Изначально написано Бычихин:
Андрей Петрович, спасибо за статью о происхождении русских спаниелей - недавно прочел. Достаточно подробно и очень тепло написано! А то попадались несколько раз такие заметки - взяли, мол, кокера и спрингера, смешали и всё. Ну прямо раз плюнуть породу создать.

Вы знаете, дело еще хуже обстоит: некоторые, не побоюсь этого слова, "эксперты" сознательно оболгали породу из каких-то своих соображений; а ведь достаточно было просто пролистать племенные книги, где каждая собачка расписана до пятого колена. Все предки русского спаниеля в момент оформления породы были довоенными и известными. Там половина кровей была от спаниелей русской аристократии (вплоть до Императорской охоты), половина - импорт из Германии и Бельгии в 1929-33 гг. Все считались "кокерами", а когда о ком-то писали на выставках "типа спрингера" или "типа фильда" - значит один был повыше на ногах, а второй кофейный и приземистый. Оба на самом деле были кокерами (есть документы).
Еще надо учитывать, что стандарт на кокера в Англии был определен где-то году в 44-м, что ли, а наше поголовье было выше - поэтому свой стандарт был необходим.
Извиняюсь за офтопик.

Еще и оригинал Всесоюзной племенной книги похитили, неизвестно где он сейчас

Alex196
21-12-2018 11:07 Alex196
Пусть там в соседних ветках лаятся и матерятся до хрипоты, а мы тут давайте будем держать позитив.
Затеял я написать цикл рассказов об охоте. Не все про собак. А то, что про собак, решил сюда выложить. Случай этот уже был мною упомянут в моем рассказе "С громким именем Флинт" (где-то на страницах 26-28). Но решил этот случай все-таки выделить в отдельный рассказ. Ну, и в поздравление моему другу Мише - моему напарнику во многих охотах - со вчерашним профессиональным праздником. Правда, он уже на пенсии.
Ну, и лишнее доказательство тому, что собака ой как способна мыслить самостоятельно и принимать решения, до которых и сам бы не додумался.
Где-то год 2000 -2001-й

Из цикла 'Мишкины охоты'

МИША И ФЛИНТ
Вы верите в теорию Павлова? О том, что поведение собаки обусловлено исключительно условными и безусловными рефлексами? Я - категорически нет! Собака способна не только логически мыслить, но и строить целые многоходовые комбинации. В этом я постоянно мог убеждаться на примерах всех собак, что были в моей жизни. Больше того, на моих охотах, пожалуй, мыслит именно собака, выстраивая и поиск, и атаку, а мне остается следовать ее логике и просто поменьше мазать. Собака может научить охоте своего хозяина так, как не всякий опытный егерь сможет. И не только охоте: Бывает, что и жизни.
У Мишки и моего спаниеля Флинта сложились по жизни какие-то собственные отношения. Во-первых, они друг друга, конечно, любили. Да, и вообще, были почти родственниками - первая жена Флинта была Мишкина спаниель Лада. Правда, с Ладой Миша не охотился. Была домашней собакой для души. Но щенки получились очень классные. Большинство пошло по стопам своего отца - стали охотниками.
Но была между Мишей и Флинтом настоящая суровая мужская дружба. Иногда каждый позволял себе в отношении другого и нежности - один мог облизать физиономию друга, а другой в приливе застольной нежности мог затащить друга чуть ли не на праздничный стол и накормить какой-нибудь совсем не собачьей вкуснятиной. Но в целом вместе они держались достаточно независимо. Просто не теряя друг друга из вида на совместных охотах. Работал Флинт с Мишей точно так же, как и со мной. Если мы сидели на зорьке или стояли на вальдшнепа порознь, он периодически переходил от одного к другому, как будто проверяя, как дела на другой точке. Если кто-то из нас стрелял, бежал к тому, чей выстрел, понимая, что там может потребоваться его работа. Если кто-то из нас звал Флинта, то прибегал на зов.
Как-то на весенней охоте на подаче Флинт провалился на тонком льду и не мог выбраться из полыньи - лед продолжал обламываться под лапами, не давая опоры. Миша, как был, тут же ринулся на помощь. Искать ничего подходящего на берегу не стал, чтобы не терять времени, а стал пробивать Флинту фарватер к берегу тем, что было в руках - прикладом своего ружья. Совершенно не думая о каких-то материальных возможных убытках. А ружье тогда у Миши было уже новое. Тоз-34.
В общем, друзья они были настоящие. Без сюсюканья, но абсолютно надежные.
Мы уже успели поднабраться кое-какого охотничьего опыта. А охоты наши теперь стали с добычей. И для Флинта все больше и больше на наших охотах стала появляться работа.
И вот, как-то поехали мы осенью с Мишей на очередную нашу охоту к нему на дачу. Дача уже представляла собой действительно дачу в полном понимании, с хорошим и теплым домом, с печкой и газовой плитой, холодильником и даже телевизором. Как правило, Миша выезжал не один, а с супругой, поэтому мы были совершенно свободны от каких-либо кухонных забот. Да еще эта Мишкина присказка: 'Рыбак и охотник - дома не работник!' Нет, что-то по хозяйству, конечно, делали, но кухни все равно не касались. А тут мы поехали одни. Миша, я и Флинт. Поэтому, вся наша кормежка была делом только нас самих. При том, что ни я, ни Миша кулинарными способностями и наклонностями никогда не отличались. А уж когда еще и охота подпирает, то яичница и вареные сардельки - это просто потолок нашего творчества. Можно еще консервы из банок с буханкой хлеба. На этом точно все.
Вот на эту охоту в качестве основного блюда и были взяты с собой именно сардельки, купленные по дороге из города и оставленные отдельным местом прямо в магазинном пакете.
Приехали мы на дачу уже в темноте, на охоту собирались пойти утром. Приехали и стали перетаскивать вещи из машины в дом. В том числе и пакет с сардельками, который в общей суете Миша оставил просто на стуле в кухне.
Вещи перетащили, ружья расчехлили, собрали и поставили на стойку, печь затопили. В общем, заехали окончательно. Теперь можно и отужинать. На столе даже появилась бутылочка и пара рюмок по такому случаю. Осталось закинуть в кипящую воду сардельки. А где сардельки?... Миша точно помнит, что приносил их из машины. Пустой пакет на полу с головой выдал Флинта. Не отличался Флинтуха щепетильностью в подобных вопросах. К тому же сам Мишка его нередко прямо со стола подкармливал. Но Мишку бы это все равно не убедило. Его лишили не просто сарделек. Его лишили праздничной закуски. Конечно, отыскались какие-то консервы из стратегических дачных запасов, но Миша рвал и метал. Душа требовала мести.
Собаку Миша никогда не бил. Только грозил, бывало, хворостиной. И то, только на словах. Даже хворостину в руки не брал в его взаимоотношениях с Флинтом. Тем не менее, взял пса за шкирку и выставил за дверь дома в темную ночь. По сути, конечно, был прав, и я просто не мог ему что-то возразить. Флинт никогда с участка не уходил, дачи вокруг еще обитаемы. Наверняка, даже с крыльца не уйдет.
Но был в здешнем садоводстве случай - весной средь бела дня прямо на участки, где уже вовсю копались в земле садоводы, влетел здоровенный волк и на глазах изумленной публики схватил тут же гуляющую немецкую овчарку, перекинул через спину и был таков. Даже, если у кого-то из дачников было в доме ружье, на что-то действенное волк просто не оставил никому времени.
Минут через двадцать Миша оттаял душой и открыл входную дверь. Флинт, как и предполагалось, сидел на крыльце. Зашел, не глядя на Мишку, и пошел на свое место спать. Но в душе, вероятно, теперь рвал и метал уже Флинт. Его друг, настоящий охотничий друг, и так его обидел! Из-за каких-то сарделек. Думаю, что-то подобное он и думал. Но то, что его собачья душа требовала отмщения, это совершенно точно.
Утром мы собрались на утку. Нет, не на огромное озеро Глубокое, где встретить утку на выстреле в это время шансов слишком мало. Мы уже достаточно хорошо изучили все местные угодья. Точнее, изучал Миша, а мне потом показывал. Через местный лес проходила маленькая речушка. Во многих местах ее можно было если не перейти вброд, то перепрыгнуть. Почему ее вообще здесь называли речкой, а не ручьем, не знаю. Но в километрах двух в глубине леса речка эта впадала в болото, образуя довольно широкий разлив, чему способствовала построенная бобрами большущая плотина метрах в ста ниже этого разлива. Один берег этого разлива представлял собой достаточно высокий бугор твердой земли, поросший густым невысоким ельником, а другой берег - это было откровенное болото с кочками мха разной высоты, на которых кое где росли небольшие кусты или мелкие березки, и ровными угрожающими полями болотной растительности. Утонуть в таком болоте можно было запросто. Да, и на этом берегу на снижении бугра к болоту мне как-то пришлось вытаскивать даже Флинта из трясины.
Вот на этом разливе почти всегда в сезон и сидели кряквы, и пролетали над ним вдоль речки.
Мы к разливу выходили со стороны высокого бугра. С него и стреляли. К тому же густой ельник позволял подойти к разливу на уверенный выстрел, будучи не замеченным сидящими на воде утками.
Охота вся совершенно прогнозируемая. Сначала просто идем бодрым шагом по лесным дорогам эту пару километров, потом спускаемся в направлении бугра, а оставшиеся метров тридцать уже двигаемся тихо, скрадываясь в ельнике. Осматриваем акваторию, делаем последнюю пару шагов из ельника, утка поднимается, мы стреляем. Потом сидим еще час-полтора в надежде на пролеты, а потом уходим домой или на другие места.
Вот по такому плану и предстояла нам сегодняшняя охота.
Подошли к спуску. Флинт прекрасно чует и тянет вперед. Одергивать его командами, значит, заранее обнаружить себя лишним шумом. Поэтому я беру пса на поводок. Миша идет прямо на бугор. Я иду чуть дальше, куда полетит поднятая утка, если Миша промахнется, или уток будет несколько. К воде из ельника выходим одновременно полностью готовые к немедленному выстрелу, Миша справа от меня метрах в двадцати. Раздается хлопанье крыльев, подъем кряквы, Мишкин выстрел. Здоровый селезень падает на середину разлива. Больше с акватории никто не взлетел. Все практически закончено. Отпускаю Флинта с поводка.
- Флинтуша, подай!
Флинту такое - раз плюнуть. Спокойно спускается к воде и плывет к лежащему селезню. Никто из нас и не сомневается в успешном завершении.
Флинт подплывает к Мишкиной добычи, все так же спокойно берет селезня в пасть удобным ему хватом и: плывет на противоположный берег.
Подобного с собакой никогда не было. Он всегда возвращался вплавь в первоначальную точку, откуда начинал подачу. Даже в ледяной воде, когда ближе были другие участки берега, когда можно было бы выйти на сухое раньше, а потом просто пройти по земле, он все равно плыл. Плавал с противоположных берегов всевозможных озер за свою охотничью карьеру. Приносил к ногам утку вообще из-за пределов видимости - находил подранков, занырнувших и ушедших в берег, и через полчаса после выстрела, но всегда приносил к ногам. Приносил утку, упавшую неизвестно где в густом лесу. Находил и приносил. Я всегда знал, что если дичь хоть как-то подранена, мне остается просто ждать на месте. За Флинтом ходить не надо - сиди на пенечке и кури - принесет.
А тут такое:!
Крики 'Подай!'. 'Ко мне!' не возымели никакого результата. Флинт плыл на противоположный берег.
Он спокойно, даже по-деловому как-то вынес селезня на бровку. Сначала положил. Но подумал и снова взял в пасть. Мы было решили, что Флинтуха одумался, что сейчас снова залезет в воду и приплывет с добычей к нам. Но Флинт просто обдумывал следующий шаг своего цинизма. Придумал и стал реализовывать. Он поднялся с селезнем на самый высокий бугор у самой воды на противоположном берегу и на самой вершине уложил Мишкину добычу во всей красе, после чего так ж спокойно спустился к воде и поплыл на наш берег уже порожняком.
Ясная погода, ярко светит солнце, чистая водная гладь, изумрудный высокий бугор на противоположном берегу, а на самой его вершине лежит здоровенный красавец крякаш с синевой на крыльях и белым кольцом на шее. Просто картина маслом. Действительно красиво. Как будто специально создавалась композиция для написания натюрморта.
Конечно, о причине такого поведения Флинта мы с Мишей уже догадались. Мы просто не могли на него ругаться. Мы оба хохотали в голос. Потому что такой изощренной и продуманной мести никто от этого ушастого создания и ожидать не мог. Ведь сразу понял, что стрелял и попал не я. И насколько быстро в этой маленькой лохматой голове созрел такой коварный и просто потрясающий по своей сути план! Это вам не банально тапки сожрать. Это надо было до самых кончиков охотничьей души добраться. Чтобы вот так, да с неминуемым продолжением. Ну, куда ж теперь Мишке деваться? А Флинт готов дальше наслаждаться результатом своей мести, уже как зритель.
- Ну, и что теперь делать? - задал Миша риторический вопрос.
- Как будто, сам не знаешь, - отвечаю.
Приходилось в подобных ситуация здесь Мишке без собаки обходиться. Без меня он сюда тоже на охоту ходил. И добывал. Но трудов впереди предстояло немало.
Ладно, если б Флинт просто отказался подавать. Ситуация была бы намного проще. Селезня могло снести по течению до этой самой бобровой плотины, где его без труда можно было бы достать, пройдя по берегу сотню метров.
А так: Красиво исполнено - кто-то сейчас и страху натерпится, и физически намается. Потому что просто так бросить такую добычу - совесть охотничья не позволит. К тому же выглядит так привлекательно. Флинт специально постарался.
Это еще он не знал, что метрах в двухстах выше по течению есть узкое место на речке с парой перекинутых на другой берег бревен. Если б знал, даже трудно предположить, что мог бы еще придумать.
Миша поставил к дереву ружье, снял патронташ, выложил из карманов все на случай возможных купаний в болоте и отправился к переправе. А мы с Флинтом заняли места в зрительном зале, расположившись у ельника.
Мише предстояло пройти от переправы вглубь леса на противоположном берегу, потом выйти по лесной возвышенности напротив нас, а потом уж спускаться к самому болоту и там уже, как придется, пробираться к своему селезню. Путь был не простой. До спуска к болоту - просто дальний, а потом - откровенно опасный.
Миша появился из леса на противоположном берегу, и началась его рискованная часть пути. Я за Мишку, если честно, побаивался. Флинт, похоже, в душе ликовал. Но, выломав длинную жердь (или 'по-болтному' - слегу), Миша медленно но верно приближался к цели. Перепрыгивая с кочки на кочку, хватаясь за небольшие деревца, осторожно щупая перед собой болотный ковер - сначала этой жердью, а потом ногой, но минут за десять до селезня добрался. Привязал его к поясу и отправился в обратный путь. Обратная дорога, естественно, прошла легче, поскольку шла уже по разведанному маршруту.
Селезень действительно оказался очень большим и просто шикарным.
А Флинт получил полную сатисфакцию за вчерашние обиды. И весело уже бежал рядом по дороге домой, довольно виляя обрубком своего хвоста. Друзья были квиты.
Больше никогда между ними взаимных обид не возникало.
Ну, и в заключении. Уж, как хотите - верьте или нет, но все это - абсолютная правда. Можете спросить у Мишки - такое не забывается. У наших собак бесспорно есть душа, способная и на высокие чувства, и на обиды. Причем, и чувства эти, и обиды всегда абсолютно искренние. Не только они должны слушаться нас, но и нам не грех их слышать. Нам это пойдет только на пользу.

Паршев
21-12-2018 17:03 Паршев
Я вот сам давно в сомнениях. Может быть, стоит и бессобачные рассказы публиковать? Они ведь зачастую как бы примыкают по тематике. Я вот к решению завести собаку далеко не сразу пришел, а после 16-ти лет охоты. Насмотрелся на чужих, подумал. У меня-то в семье собак не было.

Ну а насчет собачьей честности - они конечно гораздо честнее людей. Гораздо. Но могут и обманывать. Книжка даже есть на эту тему, англоязычная. Причем там упоминаются в этой связи спаниели. Что неудивительно.

Бычихин
23-12-2018 19:13 Бычихин
Андрей Петрович, доброго здравия! Тема ваша настолько хороша, что я бы ничего не менял! Про собак и около собак - и отлично! У нас иной раз собаки и не главные герои, так что получается очень широко. А если мы сюда напихаем и бессобачных рассказов... Хотя... я тоже не знаю, как лучше. Вот написал - и засомневался. Как вы решите, так и будем!
Паршев
24-12-2018 15:08 Паршев
Я, действительно, не совсем точно сформулировал. Собака должна фигурировать, хотя бы мысленно или как теперь говорят виртуально, а то и эвентуально например в виде резюме "а с собакой бы этого не случилось!".
Вот пример истории, слышал пару дней назад, из охотничьих рассказов (но случилось при свидетелях).
Гусиная охота. Стреляный гусь падает в озерцо и лежит на воде "как убитый". Автор гуся и его друзья смотрят на это дело с берега - жаль гуся, охота не очень обильная, а собаки нет - не взяли их на охоту, чтобы не мешались в окопчике. Стрелок неуверенно спрашивает у друзей - нет ли желающих сползать за гусем - но нет, желающих не находится. И вот под апрельский ветерок подставлены офисные телеса, охотник поохивая лезет в воду, бредет к добыче, хватает его за крыло, а дно тоже неудачное - и, обернувшись, как заправский городошник бросает гуся на берег. И тут птичка вдруг принимает правильное полетное положение, машет крыльями - пошел, пошел... и улетел.
Немая сцена сделала бы честь и академической постановке "Ревизора".

Ну правда ведь, собака в этой истории подразумевается?

Alex196
25-12-2018 11:31 Alex196
Андрей Петрович! Я только "за". И вывести тему в оглавление всего форума, как отдельную, а не подтему "Охотничьих собак". Здесь у участников свои собственные цели - пропаганда охоты не столько, как "выслеживание, преследование с целью добычи и самой добычи диких зверей и птиц, находящихся в состоянии естественной свободы", а как в первую очередь, мощнейшего в действительности пласта национальной культуры, правильных традиции и корней. Можно пересматривать правила испытаний. Хоть ежемесячно, если кому угодно. Но нельзя пересматривать культуру. Ее можно только развивать приумножать. А сначала - знать! Вот это то, чего сейчас так не хватает в охоте. Оттого и склоки в соседних ветках по совершенно не значимым поводам с потерей собственного человеческого достоинства. Все, что будет способствовать возрождению и укреплению охотничьей культуры, имеет право на жизнь. Хорошо, что остались еще энтузиасты этого дела.
Паршев
25-12-2018 23:11 Паршев
Очень непростой вопрос. В некоторых разделах тоже есть литературные темы.

А насчет склок - ну самоутверждаются люди таким образом, за неимением других возможностей. В данной теме я ведь тоже немало мусора потер.

Бычихин
27-12-2018 20:01 Бычихин
quote:
Изначально написано Паршев:
Очень непростой вопрос. В некоторых разделах тоже есть литературные темы.

А насчет склок - ну самоутверждаются люди таким образом, за неимением других возможностей. В данной теме я ведь тоже немало мусора потер.

За что и спасибо вам огромное, Андрей Петрович! Иначе невозможно было б и читать со спокойной душой.

edit log

Рустамчик
27-12-2018 21:52 Рустамчик
Ну, здравствуй милая избушка
Воскресных дней житье-бытье.
Рюкзак - на нары, как подушку
На гвоздь отцовское ружье.

Буржуйка дышит хвойным жаром
Кипит-ликует мятный чай
Садись дружище потолкуем
Про жизнь, про радость, про печаль.

Как воют ветры песни злые,
И заметает вьюга след,
А час за часом приближает
Апреля солнечный рассвет.

Тогда пойдем считать закаты
В березах слушать Кулика
Дышать свободой, быть богатым
Не представляясь, а живя.

Я знаю друг, и ты все знаешь
Хоть говорю я за двоих
Но взгляд твой лучше понимаю
Чем выражения иных

В избушке жарко, гаснут свечи
Пора ложится, пес притих
Прошу тебя февральский вечер
Весенний сон для нас двоих

edit log

Бычихин
28-12-2018 12:45 Бычихин
Очень даже хорошо!
Бычихин
28-12-2018 13:33 Бычихин
С новым годом, господа охотники, и с Рождеством Христовым! Поздравляю богомольцев! Поздравляю и богоборцев! Ну а равнодушным - все равно, их поздравить не с чем.

Вот рассказик - как раз по сезону.


ЗАЯЧЬЯ ГЕОМЕТРИЯ

УЧЕНЬЕ - СВЕТ

- Видишь след? - Андрей Подковкин указал пальцем на печатный след зайца, уходящий из мелколесья в Долгую Гриву.
- Вижу.
- Это с жировки на лежку. Вот здесь, в этих кустах, он жировал, а вон там, в ельничке, у него лежка. Понял?
- Понял, что ж тут не понять.
- Я пойду с Туманом туда - заяц побежит сюда, стой тут до упора и будь готов. Понял?
- Понял, что ж тут не понять.

Андрей с собакой на поводке ушел и через пять минут я услышал звонкий голос Тумана, вначале редкое 'баф!', а потом - рев! И я понял - что ж тут не понять, - что пёс нашел и поднял зайца.

'Ай - ай, ай - ай, ай - ай!..' - сердце мое колотилось как сумасшедшее, но голос уходил в сторону. Голос уходил в сторону и ждать мне было нечего, но впереди, в кустах что-то мелькнуло. Заяц? Заяц!

Зайчик не спеша шел ко мне. Потом остановился - не дойдя полсотни шагов. Он стоял и поводил ухом. Я больше не мог ждать! Но далеко? Конечно, далеко, но ведь уйдет! Уйдет ведь - и я ударил на всякий случай сразу из двух стволов!

Заяц не ушел, а наоборот - побежал на меня! Пихаю новый патрон - не лезет! Да что ж такое? Да я же проверял гильзы, да всё же лезло! Руки трясутся, патрон не попадает, но всё-таки замечаю, что в правом стволе оторванная бумажная гильза - пихаю, наконец, патрон в левый ствол и защелкиваю... А где же заяц? Где заяц? Заяц - здесь, стоит за березкой, в десяти шагах от меня. Ну, косой... В это время он подпрыгивает и валится мертвым.

Подбегаю - лежит. Смирно лежит на боку. Заяц-беляк. Он почему-то кажется мне не белым, а розоватым. Поднимаю за уши - здоро-о-вый!

Никогда больше таких здоровых у меня не бывало. Андрей Подковкин до сих пор смеется, обыкновенный, мол, заяц был, просто крупный. Но я-то знаю, что он был - необыкновенный, он был розовый и большой как кабан, мой первый заяц. А Туман - гений.

В середине восьмидесятых годов зайчатников в нашей компании было большинство - Андрей Подковкин, Саша Пекишин, братья Некрасовы и братья Залескины. Залескины, Виктор и Саша, хотя и не держали гончих, но в заячьей науке уже разбирались. И только мы с Евгением Куликовым да Андрей Дружников - городские и бестолковые.

Этой же зимой Туман неожиданно заболел - то ли чумка, то ли еще какая-то напасть - и Андрей Подковкин его схоронил. Плакал.

Потом завел себе Джоя, а на следующий год - Джона. Щенки учились, а наше изучение заячьей геометрии стопорилось.
- Ты почему его Джоном назвал? - спрашиваем у Андрея.
- Ну как же? Вас двое - Джон Бычихин и Джон Куликов, вам третьего не хватает, вот вам и он - Джон Подковкин! Потаскаете его, привыкнет и будет с вами ходить.

Любимой шуткой у него теперь стала следующая:
- Джон!
- А?
- Да не ты! Собака!

Саша Пекишин, больше любивший гонять лосей и кабанов, завел для этих целей Верного. Кончик хвоста у Верного был белым и мы переименовали его в Белохвостика. Пес оказался ярым зайчатником, а на лосей и кабанов - ноль внимания. Хозяин слегка презирал его за такую однобокую страсть, а мы, 'городские', обожали - он охотно ходил с нами в лес и всегда был готов к работе. У братьев Некрасовых вырос Дунай - русская пегая гончая. Собаки - были, а вот понимания заячьей геометрии...

Идем в ноябре по чернотропу - собаки в полазе. Слышим - далеко - 'бам!' Белохвостик подает голос. Добор! Подковкин поднимает палец, оглядывает местность и говорит: 'Заяц пройдет вон там, через кусты, иди, стань туда и будь готов. Понял?..' Понял, чего ж тут не понять.

Подхожу к кустам, становлюсь и слышу, как вдалеке работает Белохвостик: 'бум, бум, бум!' Голос низкий, бьет редко и равномерно. Вот к нему подваливает Джон, голос чуть выше: 'бав-бав, бав-бав!' А вот и Дунай - частит, торопится и наверняка сразу же уходит передом! Эх, не хватает нам сучонки - тоненькой флейты.

Мне, впрочем, не до музыки. Торчу в кустах как пенек - специально он, что ли, сунул меня сюда, в этот дурелом? И как тут стрелять? Похоже, смеется он надо мной, этот зайчатник!

Выбираюсь из кустов, шагах в тридцати - бугорок и небольшая чистинка, вот, думаю, хоть какой-то обстрел. Другое дело совсем!

Гон удаляется, почти уходит со слуха, а потом понемногу начинает нарастать. Ближе, ближе, вглядываюсь в кусты - никого! А гон между тем всё ближе, собаки уже рядом, я уже вижу кончик белого хвоста - Белохвостик, Дунай, а замыкающим - Джон. Идут все вместе по следу, торопятся, обгоняют друг дружку и все трое с голосом пролетают мимо - через те самые кусты, тот самый дурелом, куда ставил меня Подковкин!

Опять будет ругань и опять насмешка!

Еще один случай. По первой пороше. Опять я поставлен на лучшее место - то есть они говорят, что место - лучшее. Стою. Передо мной - чистейший первый снег. Ни следочка! Ни жировочного, ни гонного! Скажите мне пожалуйста, почему этот заяц пойдет именно здесь?

Однако, стою. Тишина. Ни собак, ни друзей. Нормальный писатель, господа охотники, здесь, заполняя паузу, занялся бы описанием лесной красоты - елочки-снегурочки, птички-синички, калинки-рябинки... Я писатель ненормальный, потому что охотник, и мне не до красот. У меня один вопрос: какого черта этот заяц попрется именно здесь? А, Подковкин?

Между тем гон делает положенный круг и начинает приближаться. И вдруг - выстрел! Похоже, всё. Подходит Слава Некрасов.
- Пойдем, уже застрелили.

Идем, но не успеваем пройти и сотни метров, голос: 'Держи-и-и!..' Славка тут же куда-то пропадает, а я лечу на старое место.

Поздно! И как ведь прошел, подлец, - точно у меня между сапог! Если бы эти сапоги стояли на месте.

Через пять минут вылетели собаки, посмотрели на меня и с голосом заработали дальше. Хорошо, что собаки не умеют говорить!

Надо было что-то делать. Деревенские эвклиды и пифагоры выдавать секреты заячьей геометрии не торопились. Сидим с Евгением на его даче, топим железную печку, утешаемся русской березовой и решаем, что делать.
- Утки, утки - что ты заладил, Куликов? Тут такая охота, а мы... Хоть бы слова запомнить - жировка, лежка, сдвойка, сметка, добор, полазистый, вязкий, паратый, позывистый... Нет, позывистый понятно. Антоним - хрен дозовешься!
- А ты их тоже умными словечками - антоним, метафора. Глядишь, и зауважают. А то сил уже нету - только выйдем и начинается: на Дубах у нас привязанный - пойдет мимо водоема, на Долгой Гриве вчерашний - пойдет у Кривой сосны, на Шишках - два, пойдут по синусоиде к этой вот канаве, стой до упора, иначе - расстрел!..

Возмущаемся, конечно, но деваться некуда и Подковкина трясем не уставая: почему этот след с жировки на лежку, а не наоборот? Какая разница между жировочным следом и следом на лежку? Почему вернется? Почему ходят кругами? Почему не все ходят кругами?

И самое главное, почему он пойдет вот этими кустами, а не той красивой полянкой? Что значит с детства? Ты что, все их тропки тут знаешь? Ври...

Тушим на железной печке зайчатину с луком, а Подковкин и Слава Некрасов, махнув по стопке, вспоминают:
- Первым у меня был Туман, потом - Буран, но недолго, потом Туман Второй - из-под него ты взял своего первого зайца, потом Джой - его я отдал лосятникам. Теперь - Джон.
- А у нас с Шуриком был Славный, - вспоминает Некрасов. - Нет, не потому, что щенок славный, а потому что Шурик так назвал - в честь меня, подарок мне на день рождения. А кобель оказался дурак дураком, два года - и никакой страсти! И вот мы по первой пороше отыскали следок, привязали кобеля на веревку, я тащу его по следу, а Шурик впереди идет - гавкает! Километра два преподавали нашу науку, потом отвязали - пошел! Такой гончак получился!
- Я когда из армии пришел в восьмидесятом году, - вспоминает Подковкин, - за две недели из-под Славного шестнадцать зайцев взял. За-а-айца было!

Понятное дело, раньше и километр был верстой, и заяц был с кабана, это мы уже знали, поэтому упрямо возвращали их к заячьей геометрии.
- Ну что вам еще? Заяц, он такой, он зверь...
- Это мы знаем! - перебивал Куликов и отодвигал от Подковкина стопочку, - Это такой зверь, с хвостом, с ушами, имеет тенденцию оставлять следы - дальше?
- Заяц... он ложится на лежке мордочкой к своему следу. А когда идет на лежку, сначала сдваивает след - тут будь готов, он недалеко, потом он делает сметку: прыгает метра на три в сторону и ложится спать.
- Но он не храпит, как некоторые, - вмешивается Некрасов, - ушки у него работают...
- Ну хватит, мужики! - я начинаю обижаться. - Белохвостик поднял, Дунай подвалил, Джон пошел замыкающим, дальше что?
- Заяц идет на круг. В основном, все делают круг и возвращаются на свои следы - на лежку или на жировку - чтоб запутать собак и оторваться. Это понятно?
- Это понятно.

Это понятно и на следующий день мы отрабатываем это на практике. Поднимаем в березняке зайчика - я бегу что есть мочи на лежку, а там - Слава Некрасов! Стоит, улыбается. Я - назад, на жировку, а там Подковкин и Залескин. Стоят, улыбаются.

Вот тебе и на! Пифагоровы штаны во все стороны равны! Мне ничего не остается, как применить охотничью смекалку - назовем ее так - я обхожу по кругу Андрея и Виктора и встаю на заячий следок впереди них.

Ждем-пождем - вот и зайчик, скачет себе между елочек! Стук его - он прыг в сторону, стук второй раз - елочка пополам, а заяц?

Бегу - лежит! Беру за уши - как заорет! Ё-моё! Подранок. Отпускаю, наступаю ногой - молчит. Убираю ногу - орет и всю душу вынимает. Ни палки под рукой, ни камня, а прикладом стукнуть - боюсь сломать. Кое-как соображаю - достаю нож и прикалываю свою добычу.

Виктор Залескин, наблюдая эту картину, рассказывает потом подошедшему Некрасову.
- Джон, собака, обошел нас вокруг и нашего верного зайца - взял. А заяц - слышал? - как заорет! Что делать? Не каждый сообразит, Слав! Но наш охотник не растерялся - и представляешь? - он пошел на зайца с одним ножом!

И всё-таки, на очередных посиделках, мы зажимаем Славу Некрасова в углу и он сдается.
- Откуда же вы знаете, Слава, особенно по чернотропу, где у него лаз и куда он пойдет?
- А-а, вон ты о чем! - Некрасов делает вид, будто он в первый раз услыхал мой вопрос. - Тут просто: беляк всегда старается чистые места в лесу обойти, пройти кустиками или ельничком и полянку проскочить в самом узком месте...
- Чистые места обойти... проскочить в самом узком месте - вот значит как! А эти собачьи дети, - Куликов показывает Некрасову кулак, - два года петляют: чутье надо иметь, мы тут с детства, мы тут все тропки знаем...

Применить полученные знания получилось в этот же сезон на Рождество. Вышли в Сотый квартал - участок соснового бора с вырубками и мелколесьем - Слава Некрасов, Евгений Куликов и Виктор Залескин. Взяли одного Джона - Дунай и Белохвостик набили лапы и отдыхали дома.

Находим след. Точнее, следы. Натоптано так, точно зайцев тут целое стадо. Взлаивает тоненьким голоском сучонка - очевидно, добирает. На поваленной сосне сидят двое наших поселковых - Фома и Геныч, на пеньке стоит бутылка, лежит сало и хлеб - банкет в разгаре.
- Толку не будет, - вместо приветствия говорит Фома, - наша сука уже час добирает - и никак! Рождество потому что - каждый зверь должен радоваться, а убивать - грех!..

Слушаем Фому и идем дальше. Господи, думаю про себя, сегодня Твоё Рождество, каждый зверь должен радоваться, но как же охотнику радоваться? Неужели и правда стрелять нельзя? Не знаю... Как Ты хочешь, Господи, пусть так и будет...

Не успеваем отойти и двести шагов - след! С жировки на лежку. Это, похоже, еще один заяц - сучка Фомы добирает совсем в другой стороне.

То ли сомнения мешают, то ли торможение у всех сразу - идем дальше и на верном лазу никого не оставляем. Старая лесовозная просека - тянемся по ней друг за дружкой. И только Джон - собака не расслабляется и трудится, и через пару минут мы слышим: баф! Добор! Через пару секунд снова: баф! И - рёв! И - пошел!

Залескин - на лежку, Куликов - на жировку, а мы со Славой - по дороге. Вижу справа широкое чистое место - зарастающую вырубку, но по ее центру - мелкий ельничек, и тянется он через полянку прямо к нашей дороге - так!

Некрасов уходит дальше, мимо пробегают Фома и Геныч. Джон идет по широкому кругу, к нему, слышу, подваливает сучонка Фомы - вот она, флейта! 'Ай-ай, ай-ай!..' - нет, не передать мне эти звуки и не рассказать эти чувства. В зимнем лесу, в чистом бору, на Рождество Христово!

А вот и зайчик. Катит по ельничку точно на меня. Ну, Господи: Стреляю - есть!
Подходит Слава Некрасов, поздравляет с полем.
- Видал? Видал, Слав? - возбужденный, никак не могу успокоиться - И - точно на меня! И место выбрал - удачно!
- Ну. - Слава спокоен. - Соображаешь...
- А чутьё? Ты говорил, что надо и чутье иметь - это что?
- Интуиция. Вот десятка три набьешь - душой почувствуешь, где они любят ходить, где ложиться, куда стать...
- Понятно. А Фома говорил: на Рождество - грех!
- Да это Фома... - отмахивается Некрасов, - что он понимает...

Мы достаем из рюкзака пакет и укладываем зайца.

До сих пор у меня перед глазами картина: зимний лес и трое охотников. Все молоды, все живы. Смотрят на меня - и улыбаются. И все - довольны. Вспоминаю теперь об этом и думаю - а ведь умели они, друзья мои, радоваться чужим успехам. И в избытке было у нас - тепла и сердечности. Не каждому выпадает такое счастье. А мне - выпало.


ПРОФЕССОРА
Профессоров заячьей геометрии мы разделяли на два типа. Первые, поднимаясь с лежки, уходили на два-три километра, крутили и путали собак, потом опять уходили - ни на лежку, ни на жировку не возвращались и свой гонный след тоже не использовали. Пока добежищь по снегу, пока приглядишь узкое местечко - беги опять.

Второй тип профессоров отличался смелостью и спокойствием - дороги, огороды и даже наши собственные следы, ничего их не смущало и всё ими использовалось.

Профессора - исключение, но каждый год какое-нибудь исключение обязательно нам попадалось и учило нас терпению.

Один такой жил за гаражами - поселковые сараи и гаражи шли вдоль леса, за ними лежала Долгая Грива - угнанный на край света заяц через день-два возвращался назад и опять ложился где-нибудь за сарайчиком. Иной раз он даже сено воровал у местных буренок. Джон и Белохвостик тоже хорошо его знали - стоило нам отпустить их у вольера - через пять минут за сараями рев - и всё! Ни зайца, ни собак. Иногда мы слышали гон, бежали на голоса, но собаки скалывались, начинались нудные поиски... стоишь, зуб на зуб не попадаешь - и костеришь понемногу собак за вязкость и нестомчивость, а Подковкина и Некрасова - за то, что спустили собак прямо у сараев. Им-то, деревенским, развлечение, а нам-то - два выходных всего...

Прибежали как-то с Куликовым к переходам по краям длинной полянки и ждем. Андрей и братья Некрасовы ушли куда-то следом за собаками, а мы остались. Зимний лес, морозец. Пока нечего делать, хороший писатель расписал бы нам здесь всю красоту природы - снегиря посадил бы на рябине, сороку пустил по лесу, а может быть - чего мелочиться - взгромоздил бы на сосну глухаря. На самом-то деле, господа охотники, ничего такого нету - стоят два замороженных пенька, зыркают глазами по кустам и все.
Через полчаса не выдерживаем и сходимся в середине поляны перекурить и посоветоваться. Не спеша закуриваем, слушаем морозную тишину и решаем все-таки подождать еще.

Евгений возвращается на место и я слышу крик: 'Иди сюда!'

Подхожу. Он ведет меня в обратку по нашей тропе и показывает след! Заяц! Уже прошел.

Идем в пятку - здесь еще одно открытие. Заяц, оказывается, не сразу решился на переход, нет, он топтался на месте, выглядывал и ждал удобного момента! В кустарнике - целое утоптанное местечко.

Обиделись мы тогда на него, плюнули и пошли на дачу - кое-что у нас там было, конечно.


ТРУСИШКА

'Трусишка зайка серенький под елочкой скакал...' - помните?

Стоим с Виктором на Дубах, заняли два перехода, ждем. Джон-собака скололся и неторопливо разбирается в следах приблизительно в километре от нас. Иногда подает голос: 'Где ж ты, косой? Куда ж ты сметнулся? Что ж ты так накрутил, а?..' Простые собачьи мысли.

Ждем. А вот и заяц! Прикатил к нам и остановился между мной и Виктором, ну? На кого? Заяц между тем забрался на небольшой сугроб, уселся поудобней, откусил веточку и принялся закусывать. Пожевал, повел одним ухом - тишина - и поскакал к Виктору. Жаль, конечно, но ладно. Не дойдя метров десять до выстрела, косой остановился и своим следом пошел в мою сторону. Ага! Однако - опять не дошел, опять повернул назад, сел на свой бугорок и откусил еще одну веточку.

Джон между тем разобрался в его чертежах и по гипотенузе покатил к нам. Заяц перестал жевать, отследил левым ухом неторопливый ход нашего помощника, оценил его музыкальный талант, восторга не выказал и - продолжил свой ланч!

И я понял - ничего-то он не боится, он - дома, у него крепкие ноги, ясная голова и математический факультет за спиной. Хотя, судя по заячьей физиономии, ему не более трех-четырех лет от роду.

Гон приближался, а заяц - обедал. И только его левое ухо отслеживало ход собаки. Наконец, он привстал. Ну? Нет, просто вон та верхняя веточка - вкусней!..

Заяц напустил собаку приблизительно на сто шагов, выплюнул изо рта веточку и, оттолкнувшись сразу четырьмя лапами, сиганул метра на четыре в сторону. В сторону Виктора.

Математик и геометр, смельчак и храбрец, спортсмен и чревоугодник - и это заяц?


ДЕД МАЗАЙ И ЗАЙЦЫ.

Сидим на даче, обсуждаем примеры заячьей смелости, потом я вспоминаю деда Мазая и поэта Некрасова.
- Брехня! - отмахивается Слава Некрасов, - Никогда заяц не останется на затапливаемых местах. И плавать он - умеет! И к Мазаю в лодку никогда не полезет! Брехня!
- Нет, ну это же сказка! - Андрей Подковкин выражается более интеллигентно, - Это же сказка, Слава!
- То есть вы хотите сказать, - уточняю я, - что никаких зайцев на затапливаемых островах не бывает?
- Не бывает, - уверенно отвечает Андрей. - они эти места знают и заранее уходят, у них в это время гон... Это ж просто сказка такая! Да ты плесни нашему Некрасову побольше, он тебе деда Мазая за пояс заткнет. Нет, еноты, может, и остаются, эти дрыхнут еще, а зайцы нет.
- Зайцы воду - не любят, - еще раз повторяет Слава.

Так мои деревенские эвклиды и лобачевские разрушили во мне сказку о добром дедушке Мазае и честном поэте Некрасове.

И все-таки - ошибались они тогда! Просто потому, что в Шатуре, среди озер и карьеров, никаких затапливаемых островов не было.

ПЛОДЫ ПРОСВЕЩЕНИЯ.

Кроме сомнительных плодов просвещения были и подлинные. Прочел я как-то в 'Охотничьих просторах' об одном интересном методе охоты на зайца - прочел и забыл. Приехал однажды после Рождества, а снегу, оказывается, столько, что и в лес не зайти. Тут я и вспомнил!
- Найдем след, - рассказываю Подковкину, - проложим лыжню, чтоб парочку переходов перекрыть, поднимем, и он по такому снегу обязательно выйдет на лыжню...
- А что, - соглашается Андрей. - Может и получится. Они любят по нашей лыжне ходить. Зовите Славку, а то у меня работа.

Слава тоже не может, поэтому идем вдвоем с Виктором. Берем с собой Дуная, песик паратый, авось и погоняет.

Встаем на лыжи и выходим на Шишки - молодой сосновый лесок с березняком. Дунай суется в снег, но быстро всё понимает и пристраивается сзади.

Долго ли, коротко - видим впереди след. Пристегиваю Дуная - погоди, брат - и начинаем прокладывать лыжню. Виктор остается в одном углу, а я возвращаюсь и пускаю собаку на след.

Дунай тут же начинает добирать - я вижу, как он, изредка подавая голос и отплевываясь, всё дальше и дальше уплывает по снегу. Тороплюсь по лыжне на свой переход.

Минут двадцать, наверное, наш работник ищет заячью лежку - наконец, подъем и звонкий голос: ату ево! держи ево!

Эх, радость, золотая охотничья минутка! Вот и он, наш зверек, не спеша катит по лыжне - и точно на меня!

Прозвище у него - косой. Не верь, охотник! Это не так - стоит тебе чуть шевельнуться или дернуться раньше времени - мелькнет белая ушастая молния и растворится в березняке. Охнешь ты от досады, а исправить ничего нельзя - огорченно махнет рукой твой товарищ и молча обругает тебя уставший охотничий пес! Страшно, господа охотники! Поэтому я замираю, подпускаю зайца на двадцать метров - и не промахиваюсь.

Приходит Виктор, а через пару минут выплывает на лыжню Дунай. Отрезаем ему пазанки и делим на троих бутерброды.


Вот старые фотографии, память о тех собаках.
Охотники - Андрей Подковкин и Евгений Куликов.
............................. click for enlarge 960 X 1280 123.0 Kb
.............................. click for enlarge 1707 X 1280 193.2 Kb


А здесь - более поздний снимок, два зайчатника, Некрасов и Подковкин,
пьют за здоровье фотографа Бычихина............................... click for enlarge 640 X 480 86.2 Kb

edit log

всего страниц: 50 : 123...454647484950

Guns.ru Talks
Охотничьи собаки
Рассказы про собак ( 48 )