Guns.ru Talks
Охотничьи собаки
Рассказы про собак ( 23 )

вход | зарегистрироваться | поиск | реклама | картинки | календарь | поиск оружия, магазинов | фотоконкурсы | Аукцион
Автор
Тема: Рассказы про собак
Паршев
1-11-2010 10:29 Паршев
первое сообщение в теме:
Свои и чужие. Тема моя, офтопик тру сам, не дожидаясь перитонита

Лопатка
Знакомый охотник угостил меня медвежатиной. Мы её сварили, а лопатку отдали Ларьке, всё равно он постоянно что-то грызет - так пусть уж лучше косточку, чем провод от утюга. Она такая - по размеру как туристическая лопатка без ручки, или как мастерок у каменщика, только потолще.
Унёс он её в прихожую и трудится. Подхожу, присаживаюсь - а он на меня рычит, не отрываясь. А вот это уже не дело. На хозяина собака рычать не имеет права. Легонько шлепаю его по морде и косточку отбираю. А потом отдаю обратно - я же не жадный, просто принципиальный. Но на всякий случай звоню знакомому натасчику. Он, правда, с собаками строгий, поэтому не все советы его я могу применить, пороть собаку как-то у меня не получается, хотя иногда надо бы. А он и говорит: <ты, дескать, косточку-то поотбирай со словами <Дай!>, а потом обратно давай, с командой <Возьми>. А если он уж он совсем оборзевший, рычит и кусается - ты его легонько оттолкни, но не бей - щенков бить нельзя, чего бы они ни делали>. Н-да...
Позанимался я с Ларькой, как натасчик велел, больше он не сопротивлялся, но не очень ему это понравилось, ушел в комнату косточку полировать. А через час с работы пришла жена. Выбежал её Ларька встречать, тут же вернулся в комнату, вынес лопатку и положил к её ногам.
< - Я ведь тоже не жадный, просто привычка такая: у нас в стае надо было уметь за себя постоять, а то голодный останешься>.

edit log

Lissss
13-1-2017 16:50 Lissss
quote:
Изначально написано Бычихин:
Лето, август, зеленый луг. И мы после охоты...

фото сочное и душевное

edit log

Бычихин
13-1-2017 16:53 Бычихин
Рим... Красота!!! Такие вот примерно снимки можно в рамку и на стенку. Для улучшения настроения.Правильно все-таки сказал про нас Ветдоктор - умалишенные. Увидишь собачку или даже хоть кусочек охотничьей жизни - и хорошо-о-о-о на душе...

edit log

aleks3613
16-1-2017 17:47 aleks3613
Рассказы класс,фото видео материал - отличная идея.
Есть несколько фото с моей трагически и неожиданно ушедшей в созвездие гончих псов собакой СОНЯ выжловка породы бигль,если позволите вывешу,там и ее и моя мимики есть.
click for enlarge 1707 X 1280 309.3 Kb
click for enlarge 1920 X 1272 289.1 Kb
click for enlarge 1920 X 1272 279.2 Kb
click for enlarge 1920 X 1272 492.4 Kb
click for enlarge 800 X 600 314.8 Kb
click for enlarge 800 X 600 345.0 Kb
click for enlarge 848 X 1280 180.1 Kb
Lissss
17-1-2017 08:27 Lissss
quote:
Изначально написано aleks3613:
Рассказы класс,фото видео материал - отличная идея.
Есть несколько фото с моей трагически и неожиданно ушедшей в созвездие гончих псов собакой СОНЯ выжловка породы бигль,если позволите вывешу,там и ее и моя мимики есть.


Алекс, фотки замечательные, соба - красава, жаль её....понимаю Вас, у самого три года назад курц ушел....
Вам бы теперь рассказ про неё написАть, тем более, что порода интересная, с точки зрения охоты не очень распространена у нас....бигль...основная тема охоты - зайчик, в режиме гончака?
Alex196
17-1-2017 11:51 Alex196
quote:
Вам бы теперь рассказ про неё написАть, тем более, что порода интересная

Именно так меня заставил Женя Бычихин написать "С громким именем Флинт". Мы обязаны отдать дань памяти нашим ушедшим друзьям. Они это заслужили. Так что, надо писАть!
aleks3613
17-1-2017 21:34 aleks3613
Спасибо,из меня не очень писатель,но подумаю очень.
Порода одна из древнейших,ставил ее как подружейную и по перу ( перепел,куропатка,тетерев,вальдшнеп,еще утку подавала но с суши или миляка ибо плавать научилась буквально перед гибелью.) По перу с ней нужно немного быстрее двигаться ну и стоит не долго секунд 30-40 потом бросок делает,заяц лиса это класика ее охот,козла два года подрят заганяла на выстрел,вот ее поле охот такое было.жду внучку от нее,успела один помет оставить классный,дочка в туле гроза касуль и зайцев,от нее и жду,весной вязать планируют.А порода очень интересная и обучаемая не сложно,главное неутомимая в охоте.С уважением.
Бычихин
17-1-2017 23:33 Бычихин
Я вам про что и толкую... Еще раз всё переживешь - радость, благодарность, печаль, душа чище становится. И нам, то есть читателям, радость, что много нас, близких по духу...
Саша - Алех196, твоя идея начинает обрастать плотью...
Alex196
18-1-2017 12:22 Alex196
quote:
Саша - Алех196, твоя идея начинает обрастать плотью..

Я уже знаю первый кадр - чистка сапог до зеркального блеска на крыльце. Дескать, вот так начинается наша настоящая охота
aleks3613
18-1-2017 18:43 aleks3613
И чистка ворсинок со шляпы
Alex196
19-1-2017 10:30 Alex196
quote:
И чистка ворсинок со шляпы

Нет! Доставание шляпы из картонки (у меня охотничьи шляпы в картонке хранятся, дабы никаких ворсинок не набрали ). Ну, а что - подготовка к празднику всегда не менее важна, чем сам праздник. Разве не так? А сам праздник - это бешеные скорости, это часто меняющиеся стоп-кадры. И рожи, рожи, рожи...собачьи и человечьи, собачьи и человечьи. Ну, примерно, как на фотографиях Носкова. Я когда их посмотрел, тогда и пришла идея - что вся эмоциональность охоты нарисована наших с собаками рожах А вовсе не в разложенных рядами тушках перепелов или бекасов. Их, как раз, вообще может не быть. А вот от рож никуда не денешься. И рожи в моменты неудач. Тоже покажут эмоциональность. А в конце - отбой - уже изрядно чумазые сапоги в углу, грязная, как из под Сталинграда, машина, хозяин уже без шляпы и френча, а в трениках и майке, чистящий ружье. И блаженно спящая в своих тряпках собака.
Вот этакий костяк видится. Момент самой охоты и быстро сменяющаяся череда рож хорошо пойдут под Ванессу Мэй (композиция "Шторм"). Или что-то в этом роде.
Думаем дальше, время есть. Нужна операторская группа и поле с какой-нибудь дичью. Много не надо, но надо, чтобы была в принципе.
Степан31
14-5-2017 22:10 Степан31
Уважаемые авторы! Что то совсем Вы забыли о преданных читателях)
Бычихин
5-7-2017 00:01 Бычихин
Мы не забыли. Возможно, холодное лето, нелетная погода и музы летают плохо.

ОСНОВНОЙ ВОПРОС

ПРЕДИСЛОВИЕ

Собираясь кратко описать наш третий сезон со Шмелем - рассказать о том, какие мы вежливые, как мы не боимся холодной воды и как мы сами научились секундированию - почему-то никак я не мог справиться с материалом. Если в позапрошлом году моего писателя уносило в политику, то теперь его мучила духовная тема. Рассказики просто распирало. И только когда в конце февраля внезапно умер мой друг Вячеслав Дмитриевич Некрасов, мне стало понятно, почему так не давала мне покоя религиозная жизнь моих друзей и моих же литературных героев.

А собирался я закончить наш третий сезон выговором Шмелю - поскольку он неплохо освоил охотничью науку - челнок, стойка, остановка после подъема, подача, вежливость, анонс и даже секундирование - он ожидал похвал и лавров. Я же весьма кстати вспомнил недавно умершего Портоса Игоря Бородавкина - этот пойнтер закладывал круг по бегущему вальдшнепу и поднимал его на хозяина.
- Это был гений, а ты, собачий сын, хоть и закладываешь круг по куропаткам, но на меня их не выгнал ни разу! Поэтому тебе еще учиться и учиться и нос драть не приходится.

Так я собирался смирить наше самодовольство, поставить новую задачу на следующий сезон и закончить рассказ.

Увы, пришлось и писать и заканчивать по-другому.


НА КРЫЛЬЦЕ

Сидим на крыльце перед открытием утиной охоты - Вячеслав Некрасов, Михаил Елховников, Алексей Сабанеев и я. Середина августа. Молодой скворец на березе чистит новенький фрак, стрекочет на огороде сорока, а радостные легавые - Трэська, Яська и Шмель - носятся по саду. Некоторые разливают по рюмочке, а мы с Лёшей наслаждаемся чаем - не рекламной крашеной травой, а настоящим, индийским, добытым по знакомству. Солнышко, покой, благодать...

Бывает иногда - расслабишься вот так, размечтаешься и кажется, что если б не наши страсти, не извечная нужда да болезни, жили б мы тихо и мирно, благодарили Бога, вели задушевные беседы и наслаждались бы счастьем в своих усадьбах - в богатых или бедных, с удобствами или без, с жёнами или без, с девочками или: стоп, господа охотники! Несколько раз уже выскакивает эта приставка, то есть русский язык сам нас предупреждает - осторожно, бес!

Дожив до седин и хорошо понимая, что такое верная охотницкая жена: Хотя, опять-таки, и здесь нельзя расслабляться, опять русская пословица предупреждает: седина в голову - бес в ребро!

А где ж тогда покой, где благодать? Вопрос.

И еще один вопрос: где справедливость?

Надо сказать, что наши мнения по этим вопросам в тот день разделились. Товарищей, пропустивших по рюмочке, интересовала не простая справедливость, а высшая, то есть Бог. Почему Он не вмешивается, когда у нас тут такое творится?

Трезвые смотрели на жизнь более спокойно и требовали хоть какой-то справедливости. Если конкретно, такой справедливости требовал Алексей Сабанеев. Я ему сочувствовал - Сабанеев первый год как пенсионер, а падение с оклада главного инженера на жидкую соломку пенсионного фонда - понятно, что справедливости нет. Прихлебывая чай, мы с Сабанеевым согласно кивали головами, однако наше согласие почему-то не понравилось Михаилу Елховникову. То ли вторая рюмочка нехорошо у него пошла, то ли комсомольская юность в душе встрепенулась, но Елховников прищурился как Ильич на известном портрете:

- Сабанеев, сколько ж тебе справедливости надо? Квартира в Москве, домик в Подмосковье, две машины, мотоцикл, лодка, ружье, две собаки, речка у дома, платные пруды с форелью, вокруг села поля - коростель, перепелка, вальдшнеп, куропатка, охотничье хозяйство: лоси, кабаны, косули - нечего ныть, что дорого! - еноты, лисы никому не нужные, зайцы...
- Зайцев мало!.. - попытался я защитить Сабанеева.
- Пусть сюда приезжает, у Славы они по огороду бегают...
- Это правда, - подтверждает Некрасов. - Картошку теперь не сажаем - на огородах кусты, они и жируют...
- Такой пенсии и на бензин не хватит, - отбивается Сабанеев.
- Конечно. Тебе шестьдесят лет прямо как снег на голову свалились, не зарабатывал, не копил, и руки-ноги сразу отказали, - Миша разрезал лимон и прищурился уже на Некрасова. - Да, Слава? Твои Некрасовы тоже хороши, двести лет ищут, кому на Руси жить хорошо - никак...
- Слава не из тех Некрасовых, ты не путай! - я пытаюсь перехватить инициативу, понимая, что если Мишу не остановить, следующая крупнокалиберная очередь - моя. - Слава, между прочим, в этом году подвиг совершил...
- Неужели пить бросил? Хотя какой: две стопки уже...
- Этим летом он уничтожил собственный компьютер и освободился от мировой паутины и интернет-зависимости...
- Надо же! А как же танки? Как же великие битвы? А, Слава? Твоя знаменитая 'Армата'... или как ее там? - Некрасов молчит, а я продолжаю:
- Да, Миша, я тоже не понимаю. Пять лет тренировок! И Трэське под хвост. Нет, ты только представь: украинская степь, бронетанковая армада, позади пыль и прах, Слава - на головной машине, в шлемофоне, генерал, полководец, рисует в навигаторе: одна красная стрела - на запад, на Берлин, вторая - на юг, к нефтяным богатствам Баку...
- Ну да. Там Рокфеллер - на базаре сидит, соляркой торгует. Некрасовым - скидка.
- Это два года назад! В прошлом году они поругались, еврей нашего, как обычно, обжулил, Слава обиделся и клич кинул: социализм, свобода и справедливость! Еще круче битву завернули! Новый клич кинули - смерть мировым мироедам! Смерть одноглазому доллару! А? Как тебе?
- Головокружение от успехов...
- И мне показалось. Я ему говорю: какие тебе французы союзники, они двести лет под англичанами, а британские львы сами теперь как дворняжки - евреям сапог лижут. И лорды, и пэры, и сэры, и русские князья - все теперь на банк молятся! Королеву к конституции склонили, а нашего царя расстреляли - какие теперь союзники, где ты их найдешь, Слава?
- А Сталин? Сталин же смог? - не выдерживает Славка.
- Вот, Миша, и прошлый год он мне про Сталина, мол, и на мировой банк он плевал, и за десять лет великий Союз создал, и социализм у него настоящий...
- Да-а, Слава, начитался ты... - Миша задумался, откусил лимончик и продолжил в своей излюбленной либеральной манере. - Сталин - явление сложное. С одной стороны он - гений, с другой - тиран, с одной стороны - справедливый социализм, с другой - насилие и страх, с одной стороны - отказ от всемирного банка, с другой - подарок иудеям в виде государства Израиль, с одной стороны - тысячи христиан в лагерях, с другой - 'братья и сёстры' в сорок первом...
- Христиан не Сталин ссылал... - Некрасов пренебрежительно машет рукой.
- Ну Ленин, Троцкий. И Сталин...
- Христиан ссылал Христос.
- Кто?!
- Христос. Над христианами царь и хозяин - Христос, Он и ссылает, Он и освобождает. Всякая власть - от Бога, вы не слышали, что ли?
- Ну, Слава... - Миша как-то растерялся и замолчал.
- Это он недавно додумался, Миш, - пришел я на помощь Елховникову. - Полжизни на столбе просидел, нормальный был электрик, а ушел в интернет, и вот, за пять лет видал чего? Хотя еще весной он воевал вовсю, собрал по Европе антиглобалистов, посадил их на танки, прикрыл ядерными боеголовками - и вперед! Мечта у них такая - разбить мировое зло. Армагеддон! Представь себе: степь, танки, вертолеты, ракеты, Слава в шлемофоне, в командирской 'армате', рука на гашетке, впереди - бандеровцы, ляхи, фашисты, янки - огонь, огонь!
- Видать, патронов не хватило, вот он и шарахнул чем-то в компьютер...
- Шарахнул-то он кружкой, но дело не в патронах. Его одна мысль поразила, она, видать, давно его мучила, а в тот день как раз созрела. Мысль была простая: если зло до сих пор существует, значит, Бог его и сохраняет, а если так, то какой же Армагеддон? Значит, нам и не победить их никогда, и справедливости - нет.

Елховников опять по-ленински прищурился, очевидно, собираясь к сабанеевской несправедливости прибавить некрасовскую, но почему-то задумался и замолчал. То ли вспомнил юность нашу комсомольскую и комиссаров в пыльных шлемах, то ли прибежавшая Трэська потребовала внимания и сбила хозяина с мысли.

Честно говоря, и мне не хотелось углубляться в политику - два с лишним года назад, когда произошел переворот на Украине, а к нам приезжал американец А.Ю. Дружкин, старинный мой приятель - мы уже захламляли наш охотничий сезон политикой. И вот, похоже, опять. Отличие было лишь в том, что сегодня копали глубже и взлетали выше - то ли знаний поднакопили, то ли водка действовала иначе. Видимо, одно дело 'Кристалл' или, допустим, 'Пять озёр', а совсем другое - 'Абсолют'.

- Миша - говорю, - вот любишь ты эти рассуждения: с одной стороны, с другой стороны... Это всё логика, она, как слепая лошадь, по кругу ходит. Бессмысленная она, как твоя мечта.
- А какая у меня мечта?
- Как и у всякого либерала: бабки, бухло и бабы. - Миша скривился. - Ну хорошо: деньги! Деньги и свобода, которую они дают. Мечта нашего современника.
- Это да, я согласен. Но всё равно, если подумать - что-то не то...
- Конечно, не то. Видишь, и ты сомневаешься. А я тебе прямо скажу: эта мечта - ложь и обман! И русским людям это давным-давно известно. Вспомни Евгения Онегина - кто он был? Дворянин, богач, наследник, всем обеспечен, по моде упакован, у подъезда - мерин последней модели, девочки на выбор - шлюхи, конечно, зато дворянки - живи-радуйся! А он? Хандра! Хандра, Миша! Напрочь она его измучила: 'Я молод, жизнь во мне крепка - чего мне ждать? Тоска, тоска!' Понимаешь ты русскую душу? Всё - есть, а - тоска.
- И скушно, и грустно, и некому морду набить...
- Вот. Это уже Лермонтов. Дворцовые интриги, балы, дуэли - всё есть, чтоб душу погубить, а - скушно. У нас веселей, конечно, у нас революция - ни конца ей, ни краю. А тоже - чуть стихнет, и скушно. Хоть компьютер разбить. Славу нашего, между прочим, тоже не поймешь - то он жалуется, что Бог нам не отвечает, то Бог у него в лагеря ссылает.

Надо сказать, что Вячеслав Дмитриевич Некрасов уверовал в Бога не очень давно, лет пятнадцать тому назад. Приехал я как-то на охоту, а он мне: ' Я креститься хочу, ты крестным будешь?..' Вот те на! Тебе, говорю, что, Христос явился? Нет. Сатана? Нет, говорит, пока никто. А дело было так: меняли они провода на высоковольтке - Слава, по обыкновению, наверху, на столбе: силушка - есть, с утра - стопочку, настроение бодрое, в душе песня, одним словом - орёл! 'Отключили? - спрашивает. - Отключили! - снизу отвечают. - Давай!' Слава берется за провод и понимает, что ничего они не отключили, что тысяча вольт - здесь, и это - смерть! И тут у него - последняя мысль: 'Как же так?! Я ведь ещё не крещен!' Почему он об этом вспомнил - неизвестно, но в тот же момент его отбрасывает от провода и наш орел летит со столба - когти в одну сторону, пассатижи в другую. У них, как объяснял мне потом Слава, если притянет к проводу - смерть, если отбросит, может, и выживешь - если к столбу не забыл привязаться, если рука от удара не отсохнет, если мозг не откажет и т.д. А Славе - хоть бы хны. Чудо. Три года он после этого пировал, спасение праздновал, потом, наконец, окрестился и опять пошел пировать, но уже с оглядкой.

А ныне вон до чего додумался: Христос - большевик! Понятно, что мне как православному христианину это было не безразлично, но разбирать такие вопросы между делом и в такой день - завтра открытие утиной охоты, на душе - ожидание, вечером тренировать Ясю в поле... А тут... Опять война. Опять справедливости не хватает. Веками её нам не хватает... один охотничек на Волге воет, еще со школы помню: 'Выдь на Волгу, чей стон раздается...' Другой охотник в Шатуре ноет... Есть у меня теперь и третий - в Америке живет, на берегу океана, но и там тоже со справедливостью не очень... Не так, как бы хотелось.

- Слава, - говорю, - как же ты утверждаешь, что Бог нас не слышит? Вспомни хоть тягу нашу прошлогоднюю!
- Да что там...
- Он уже забыл, Миша, забыл уже всё! А я тебе расскажу. Прошлым летом стоим мы на вечёрке, на старом карьере. А с запада - туча! Черная, страшенная! Кипит как атомный взрыв. Тишина стала - жуть! Мы - к машине. Только лодку сложили, только прыгнули в кабину - как он ливанёт! Я крупного града опасаюсь - уже был один у нас в Шатуре, мне машину жалко, а куда спрячешь? Понемногу поехали, километров пять нам пилить до поселка. Молнии полоскают, гром - как кувалдой, стекла запотели - плывем по приборам, а куда - неизвестно. И тут одна молния как полыхнет у нас перед глазами, как даст прямо над головой! Слава охнул, я в руль вцепился, а Михалыч, слышу, бормочет: 'Не бойся, Шмелек, не бойся, Господь милостив...' Это Михалыч-то, безбожник наш! Ладно. До гаража доехали - слава Богу, града нет. Хоть и льет, но охотнички мои решили не ждать, разгрузиться и по стопке выпить, с этим делом ждать, сам понимаешь... И тут, Миша, выясняется, что мы забыли вёсла - от новенькой Славкиной лодки, а нес их Михалыч, и поставил - сзади машины, а я сдавал назад и, конечно, их раздавил. Слава - на Михалыча, да резко, да грубо, тот обиделся и домой. А мне и за Михалыча обидно, и ехать назад не хочется, я - на Славку! И тоже - грубо. И Славка обиделся. Ё-моё! Давай извиняться. Еле уговорил его. Приехали опять к болоту, нашли вёсла - целы! Две дюральки, но машину - три тонны - выдержали. Слава успокоился, вернулись мы на поселок, он - домой, а я со Шмелем - к себе в деревню. Не успели мы доехать - звонит Михалыч: 'Некрасов ружье у тебя в машине забыл, давай возвращайся...' Ну, елки-палки... Тут уже, правда, я не злился, даже весело стало. Надо же, думаю, Господь и Некрасова смирил! Заходит, значит, Слава в подъезд, а ружья в руках - нету! Ну, деваться некуда, он к Михалычу - они в одном подъезде, может тот прихватил - у того тоже нету. Славе, конечно, стыдно, стоит, мычит: мол, неправ я, конечно... ты, мол, Михалыч, того... и не выпили мы с тобой... а ружьё, видать, этот Бычихин, гад...

Приезжаю - Некрасов у подъезда, в плаще, веселый, смеется. Виноват, говорит, ты уж не обижайся... а мы тут... с Михалычем...
- Да вижу, - говорю, - причастились уже... Отдал ружье и опять домой. И вот тебе, Миша, мораль сей басни: ездочился я, ездочился, тридцать километров накатал, а от них - ни благодарности, ничего... Это у них - справедливость.
- Да, - согласился Елховников. - Это по-нашему...
- Вот. Да еще недоволен: Бог далеко! Град - обошёл, молния - промахнулась, весла - целы, Михалыч... представляешь? Я думал, он только матерный понимает, может, иногда, русский - со словарем, конечно. А тут - церковнославянский! И после таких явлений этот собачий сын ноет, что Бог нам не помогает и нас не слышит!
- Нет, этот случай, понятно, - не унимается Слава, - молния промахнулась, град обошёл, вёсла целы - это всё так, но вот увидеть Его, близко Его почувствовать - что Он слушает, что Он отвечает, вот что я имел ввиду...

Тут уж я не знал, что ему сказать - не заповеди ж ему пересказывать. Вспомнились мне почему-то названия вин, которые они любили...

И тут меня осенило.

- Вы, - говорю, - какое вино три года назад пили?
- О! 'Исповедь грешницы' называется, хорошее вино было, виноградное:
- А потом какое?
- Не помню...
- А я тебе напомню: 'Душа монаха'.
- Точно! Было такое.
- А теперь какое пьете? 'Райский сад'?
- Не помню, надо глянуть, там виноград нарисован...
- Вот видишь, виноград. Это ведь инструкция, Слава, - то есть путь: как тебе Божью благодать почувствовать и Бога увидеть. Тебе Господь прямо на бутылках пишет.
- Ну ты скажешь тоже...

Что ж... Больше я уж не знал, что сказать, тем более, что и здесь русский язык мне подсказывает: нет пророка в своем отечестве. Елховников тоже ничего не сказал и мы с Сабанеевым стали собираться в поле.


ВЕЧЕРНЕЕ ПОЛЕ

Утром, еще до приезда наших друзей-охотников, Шмель в березовом мелколесье отыскал мне семнадцать тетеревов - двенадцать одиночек и один выводок из пяти молодых: четыре петушка и тетерка. Одиночки-петухи стоек не выдерживали, но тетерки и выводок сидели достаточно крепко. Весь наш лимит - один тетерев за осень, его мы и использовали, взяли одного петушка из выводка, заморозили в холодильнике и тетерев превратился в учебный экспонат: поноску для наших дратхарочек. Поскольку они часто жуют дичь - тренируем их постоянно.

В надежде отыскать выводок мы с Сабанеевым и приехали в это мелколесье, авось наша юная Яся порадует нас стоечкой. Увы, мой любимый авось в этот раз на меня прогневался и отвернулся - ни одного тетерева мы вообще не нашли. Яся показывала неплохой челнок, в мелколесье ходила хотя и широко, но и нас не теряла из вида - то есть всё было отлично, а дичи...

Не было даже коростеля, а ведь в прошлом году его тут было порядочно. Увы, в этом году коростель у нас не уродил - потом я убедился в этом вполне. У Лешки в Сабанеевке - был, а в Шатуре - нет. А ведь когда он прошлые годы попадался везде - мелькала иной раз мысль: ну что там за дичь? Обыкновенная, известная - стрелять даже не интересно, никогда не промахнешься. Но теперь, когда его не было - птичка моя милая, как же нам жить-то без тебя? Зарастающие поля, отличные угодья - и нет ничего, пустота!

И тут я, наконец, оценил эту пичужку по достоинству - вот, оказывается, кто мне давал ощущение изобилия! Бывает, ходишь, ходишь - пара дупелей за утро, за четыре часа, и всё. Маловато, и хочется еще поохотиться. А прибавишь троечку коростелей - глядишь, и успокоилась душа. Опять-таки, и связочка дичи образуется под размер сковородки! Тоже утешение. А там - крякушку из канавы, а может быть, и голубка на полях или парочку дроздов - и вот у меня каждый раз отличная дупелиная охота. Такая же отличная и перепелиная - перепелок в любезной моей Шатуре теперь совсем немного, зерновые почти не сеют, поля зарастают, а коростелику - раздолье, он и перепелиную охоту мне обеспечивает. Но в этом году, увы, лето мокрое, и в самый важный момент - только они вывелись - холода!

В общем, трудилась наша Яся, трудилась - ни стоечки, ничего. Да еще под конец забрели в какие-то дебри непролазные - бурьян, крапива, кусты, канава - еле выползли в темноте к машине. Сабанеев на меня волком смотрит, я руками развожу, мол, это, Леша, не знаю почему, не специально я, честное слово.

Одни только собачки наши довольны, сидят себе на заднем сиденье, заигрывают друг с дружкой - и всё их веселит на Божьем свете.

Едем домой, поднимаемся от поля к селу. Сельцо моё ненаглядное, Гридина Пустошь при колодце - так наши прадеды называли его в семнадцатом веке. В центре - небольшая площадь, фонари, магазин, автобусная остановка, памятник павшим солдатам и церковь Покрова Божьей матери - недавно восстановленная.

- Лешк, - говорю, - надо молиться за коростелика.
- Да я не умею.
- Да это просто, я тебя научу:
- Ну?
- Птичка безгрешная, не оставь нас, грешных!
- Всё?
- Всё.
- Так ты кому молишься, коростелю?
- Леш. ты дурачок, что ли? Богу, конечно.
- Хм. А в церкви у вас по два часа служба.
- Ну, там подробно всё, как положено, по уставу. Вначале благодарим - за жизнь и за охоту, за собачек и дичь, за счастье и горе, потом поминаем всех, потом исповедуемся - за всю ахинею, которую несли, потом просим - исцелить и без греха сохранитися нам, потом - причащаемся святых Таин, опять благодарим, кланяемся и всё. Как раз два часа.
- Непонятно там... язык устаревший...
- Лешк, не на матерном же с Богом разговаривать? Высокий стиль нужен. Привыкаешь быстро, ничего сложного. Вот послушай, я тебе переведу, хочешь?
- Ну.
- Господи, слава Тебе, спасибо Тебе за птичку Твою милую, что она есть, что поет она свои песенки, плодится и наполняет наши поля, а осенью - наши ягдташи; прости, что иногда мы дразним ее дергачом, смеемся над ее пением и пренебрегаем ею как обыкновенной и обыденной дичью, а она - не обыкновенная, она драгоценная, луговая и полевая; и мы Тебя просим, Господи, не оставь нас, грешных!
- Думаешь, услышит?..
- Конечно.
- Ну-ну... На следующий год поглядим.


ДУПЕЛЬ

Утром, под веселое пение соседского петуха, мы с Сабанеевым выпустили во двор собак и не торопясь оделись. Любители 'Абсолюта' дружно храпели на диване и выходить из нирваны не собирались. Трэська валялась между ними и на мое недовольное бурчанье - 'собачья дочь, на чистом пододеяльнике...' - тоже не отреагировала.

Завели машину и покатили - километров за тридцать у меня было дупелиное местечко и я надеялся, что там что-нибудь еще оставалось.

Дупелей оставалось - три. Первого - Яся спорола. Второго дупеля она добирала на потяжках метров пятьдесят - он сорвался далеко и без стойки, однако, Сабанеев его стукнул. Яся подала. Подавать послали не сразу, боялись, что будет жевать - посадили, она посидела, чуть успокоилась и подала неплохо.

Третий дупель сидел в кусте - Яся стала перед кустом, Лешка подошел - нет ничего, он постоял, собаку вперед не послал и повесил ружье на плечо. Тут он и вылетел, этот партизан, и мелькая белой полосочкой на хвостике, потянул над некосью. Покуда сдергивали с плеча пятизарядку, покуда подбирали цензурные выражения, покуда искали эту проклятую мушку: Триплет - наших нет.
- Яся, скотина...
- Не надо, Яся стала как положено.
- И куст как назло...
- И куст, и погода, и руки из попы...

В это время Яся опять стала - в некоси. Коростель? Стали подходить - выводок! Четыре молодых и старка. Ну, хоть полюбоваться.

Повернули к машине, отпустили в поле и Шмеля - опять стойка. Теперь стали вместе, Шмель и Яся. Подходим, посылаем вперед - пошли на потяжках, завертелись, запрыгали - коростель! Однако, замечаем, что он еще малыш и летать не умеет - птенчик из второй кладки.

Напоследок - работа Шмеля по утке. Прошлись вдоль канавы - Шмель впереди, проверяет канаву в своей манере, то есть глянет - нет никого, метров тридцать-сорок рядом с канавой - снова нос к воде. Вот заглянул - и замер. Оглянулся на меня - а я уже знаю его манеру, я давно уже в курсе, мой мальчик! Снимаю ружье и на полусогнутых к нему - кряква свечкой из канавы, чуть далековато, но летняя, на перо слабая, на чистом - и думать нечего. Падает подранком, но кто же ей даст уйти?

Едем домой. Мелькают за окошком сосны и ели, березовые рощи и деревеньки с яркими крышами под металлочерепицей, гудит как жук дизель и душа моя тоже тянет светлую песенку. Родина моя: Где-то у меня в бардачке есть несколько записей Рахманинова, надо, думаю, включить, как раз под настроение. И вдруг, рядом, слышу:
- Да ну, блин, пилить шестьдесят километров... за одним дупелем...

Вот вам и Рахманинов. Нет, не будет покоя, пока жив Джавдет.


ОТКРЫТИЕ УТИНОЙ ОХОТЫ

После обеда небо затянуло тучами и нашу дружную компанию начали терзать смутные сомнения. Мнения опять разделились: я собирался на дальние торфяные поля, Сабанеев и два молодых охотника из Протвино - наши ежегодные гости - ехали со мной, а Слава Некрасов, Елховников и Михалыч хотели остаться дома, на одном из карьеров. Еще один старинный наш друг и компаньон - Андрей Подковкин - ожидал своего зятя Романа и надеялся присоединиться к нам ночью. Но в субботу, после утренней зорьки - общий сбор у землянки. Традиция! Столик под елкой, костер, котелок, утиный супчик и задушевная беседа, лучше которой нет.

Увы, ничего из наших планов не вышло. Дождь начал кропить еще вечером и моё тростниковое море с утиными мелководьями нахмурилось и неприветливо зашумело. На закате, разойдясь по картам, разогнали десятка три уток и тут же начали стрельбу. Мокрый Шмель работал хорошо и я понемногу перестал ждать от него капризов. Юная Яся также открыла утиный сезон и сработала отлично - легкий подранок, упорное преследование и первая подача кряквы в тяжелых фронтовых условиях...

Однако вечером Сабанеев опять был недоволен и угрюм - теперь ему не нравилось место, на которое я его поставил: сплошные заросли!
- Леша, сто метров пройти по бровке - чистина!
- Там протвинский стоял...
- Леша, пройди мимо, ближе ко мне, стань напротив!
- А почему ж ты не сказал?
- Да как же я за двести метров мог понять, что у тебя заросли? Неужели нельзя было самому сообразить? Сказал бы!..

Оправдываться было бесполезно. Раздражение и усилившийся на рассвете дождь, холод, мокрые метелки тростника и редкие утки в мутном небе - такого унылого открытия у меня еще не было.

Выхода из этого положения было три. Первый - большевицкий: шлепнуть Сабанеева к чертовой матери и концы в воду! Мокрые дела шатурских революционеров, собранные в местном музее, могли послужить мне отличным примером. Второй выход - либерально-демократический: замутить ток-шоу и обсудить это дело со всех сторон, выслушать всех - известных политологов, опытных юристов, ученых законников и знаменитых фарисеев, провести, в случае необходимости, всенародный референдум, наконец, позвонить и выяснить, что думает по этому поводу начальство, то есть мировое правительство. И - шлепнуть Сабанеева к чертовой матери! Третий выход - христианский, и, на первый взгляд, простейший - помолиться и поглядеть, чего Бог даст.

Я пошел по третьему пути и скоро увидел результат: у меня на душе - посветлело, вымокшая протвинская молодежь улыбалась и собиралась домой, а темный дух в душе Сабанеева - притих. К сожалению, притих он ненадолго - в ответ на мою шутку у Лешки опять не нашлось цензурного выражения. Не подобралось. Пришлось мне заткнуться.

Уложили вещички, собачек - на заднее сиденье, но только выехали из болота на крепкую дорогу - звонит молодежь и зовет назад: забуксовали. Почти километр пятимся по узкой дорожке в мелколесье, Сабанеев нещадно материт моё вождение, а я помалкиваю, потому что доволен: по такой узкой тропочке три раза въехать задом в березняк - отличный для меня результат.

Последний вывод из этой истории таков: если вы до сих пор доверяете рекламе, господа охотники, и думаете, что 'фольксваген амарок' - внедорожник, ошибаетесь! Даже очищенный от сабанеевского мата, этот рекламный ролик - ложь.

Выдернули из ямы молодежь, еще раз попрощались и отправились ко мне в деревню. Сбор у землянки, костер, котелок и традиции - нет, господа-товарищи, если небеса против, будь ты хоть трижды двуглавый орел, хоть на всю землю серпастый и молоткастый, дружеской задушевной беседы тебе не видать. Если, повторюсь, небеса против.

Явились Елховников и Некрасов, вдвоем, мокрые, но весёлые - рот до ушей. Радостная Трэська вылетела из машины и бросилась здороваться к Ясе и Шмелю - закружила их и завертела.

Узнаём подробности.

Миша стоял на берегу, сбил четыре кряквы. Трэсси принесла всех, дичь не жевала и подавала в руку. Четвертая кряква оказалась вальдшнепом. Михалыч, доставленный Некрасовым на лодочке к островку в центре карьера, стоял как на стенде и лупил и встречных, и поперечных. Упало - шесть, один из них - красноголовый нырок. Слава Некрасов, плавая туда-сюда, обслуживал охотников и оказался отличным егерем, - в отличие, как буркнул Сабанеев, от Бычихина. Собрали чисто битых, а двух подранков, ушедших в тростники, с лаем выгнала на воду Трэсси. Егерь Некрасов тут же их добрал. Трэська заслужила самые высокие похвалы, слопала весь приготовленный на закуску сыр, а от стопочки, предложенной егерем - отказалась.

Удачливые охотники переоделись в сухое, развесили по всему дому мокрую одежду, пообедали горячими сардельками и завалились спать на диван. Трэсси тоже собралась туда же. Пришлось ей объяснить, что такое чистый пододеяльник, грязная скотина, либерализм и права человека. Внимательно выслушав мою речь, она демонстративно обошла стороной предложенный мною ватник и улеглась на паласе. Из этого я понял, что философия здесь бессильна - только ремень...

Через час едва отдохнувший Сабанеев стал собираться домой. Я видел, что у него на душе черно и угождал ему как мог - молча заворачивал бутерброды, укладывал в рюкзак битых уток из холодильника, носил вещи, извинялся за дырявую погоду и собственную бестолковость. Только Яся ни на что не обижалась - мы расцеловались с ней как два самых закадычных друга, я сунул ей на дорожку сардельку и закрыл за нею дверцу. Лешка вырулил со двора, развернулся, помахал мне рукой и с трудом, но все-таки изволил наконец улыбнуться.

Ладно, думаю, авось ветерком ему душу продует, нечистая сила и отстанет. Я уселся на крыльце, поглядел на промокшую деревню и подумал еще вот о чем: одни охотники настреляли десять уток, и у них - удача и радость, другие тоже настреляли десять уток, но у них - неудача и раздражение. Один егерь делал всё, что мог - и его благодарили, другой тоже делал всё, что мог, а его: хорошо хоть не утопили. Небо, где же справедливость? Конечно, я подумал об этом в шутку и совсем не ожидал ответа. Однако первая мысль, которая мелькнула у меня в голове, была такая: 'Не утопили - и хорошо...' Я бы не обратил на эту мысль внимания, но она почему-то не забылась. Уж очень похоже на ответ! И действительно ведь, всё хорошо: меня не утопили, я никого не пристрелил, собачки здоровы, Лешка на прощанье улыбнулся - Господи, слава Тебе!

Я закрыл спящих охотников запасным ключом, усадил в машину Шмеля и поехал обследовать очередное поле - лавры егеря всё-таки не давали мне покоя.

Поле оказалось насквозь мокрым и совсем не кошенным, но с невысокой и, как мне хотелось надеяться, 'перепелиной' травой.

Вечернюю тягу мы со Шмелем отстояли у одного знакомого придорожного болотца. Место не слишком утиное, поэтому четыре налета оказались весьма приятным подарком. В результате - три сбитые кряквы и хорошая работа Шмеля. После выстрела и моей команды курцхаар уплывал куда-то в тростники, долго возился в траве и кустарнике - ожидать его было мучительно, но каждый раз он выплывал из темноты с крякушкой в зубах.

Вернувшись домой, увидели классическую картину: два отлично выспавшихся охотника с вилками в руках, стол, на столе трехлитровая кастрюля - макароны с тушенкой, две маленькие рюмки и початая бутылка русской березовой. На диване и, конечно, на пододеяльнике - довольная Трэсси.

Пока я управлялся с макаронами и заваривал кофе, беседа за столом явно крепчала и закручивалась по спирали. Похоже, в этом сезоне мои мужики решили идти до конца и докопаться-таки до правды - есть ли она на этом свете или нет её ни на земле, ни выше. Сверкали словесные молнии, трескались философские камни и сталкивались враждебные миры - русские и евреи, Сталин и Горбачев, Христос и сатана, церковь и государство: И если духовные искания и переживания Вячеслава Некрасова (как и его однофамильца - поэта и демократа) мне были хорошо знакомы, то Михаил Елховников - рационалист и бизнесмен - удивлял. Удивлял, надо заметить, еще с прошлого года - весною он побывал у экстрасенса, а осенью они с Сабанеевым вдвоем зашли в церковь и поставили по свечке - первый раз после их крещения в детстве. Сабанеев, как я понял, зашел просто так, 'за компанию', а вот почему Елховников 'ударился в религию' - вопрос. И - молчит.

- Мне тоже это непонятно, Слава, - слышал я теперь, - Бог, сатана, человек - у каждого своя воля, и как они взаимодействуют...

Надо же, думаю, всю жизнь он твердил мне о логике и здравом смысле - дай ему пощупать духовный мир и всё! А теперь о Божьей воле рассуждает... Интересно, как же он 'пощупал' невидимый мир...

- Миша, - говорю, - похоже, прошлогодний экстрасенс все-таки чакры тебе прочистил! Неужели духов вызывали?
- А что? Он - про духов, ты - про ангелов, любопытно...
- Ну, Миша, - говорю, - теперь тебе как великому князю Владимиру - веру выбирать придется!
- Что ее выбирать, как все, так и я...
- Да нет, как все ты уже не можешь, ты ищешь. Похоже, и тебя Бог зовет. Славу электричеством пришлось шарахнуть, чтоб он о Боге вспомнил, а тебя чем стукнуло?
- Пока ничем...
- Странно. Ни с того, ни с сего... так не бывает. Наш великий князь Владимир, например, ослеп. А когда крестился и вылез из купели - прозрел, причем, как выразился летописец, прозрел и телесно, и духовно. Раскаялся, жизнь поменял кардинально. За ним и вся Русь крестилась. В Библии, кстати говоря, много примеров, и про нашего брата, охотника, тоже есть. Нимрод, слышали о таком? Талант, охотник от Бога, вавилонский царь. Такой же был орел - давайте, говорит, башню отгрохаем, чтоб до небес доставала! Люди тогда жили вместе, у всех был один язык, быстренько организовали производство кирпича и вперед! Жаль только, Бога не спросили. Господь глянул - совсем они про Него забыли - ну, Он и смешал им языки! Представляешь, что было? Утром просыпаешься, а жена на идише чего-то лопочет! Ну, жена ладно, ума нет, пусть лопочет, - идешь в кабинет, вызываешь министров, а те ни ферштеен, ни эндестенд. Ё-моё!.. Ты к любовнице, а та развалилась как испанская инфанта: си, си, Хулио, си, си, Педро...
- Да за такие слова!
- Конечно, как удержишься? Но это ладно. Что теперь вообще делать? Строительство, конечно, бросили, не до него. На башню можно и наплевать, но охота?! Как? С кем? Друзья-товарищи, ловчие, борзятники, сокольники, егеря, охотничье хозяйство - всё перемешалось, всё развалилось. Вот главный удар! Плюс империя - на куски. Как он выдержал, Нимрод, не знаю. Не могу только точно сказать, раскаялся он или нет, не до конца я понял пророка.
- Читал я про Вавилонскую башню... - задумчиво сказал Елховников.
- Конечно, это старина, и ты можешь не поверить, но есть и наша история...
- Сталин?..
- Ну. Знаменитый его Дворец советов, четыреста четыре метра высотой. Не просто вавилонская башня - а именно на месте храма Христа Спасителя, в пику Ему, назло Ему! Наверху Ленин - один только палец около четырех метров! Чтоб небу грозить, не в носу ж ковыряться?
- Интересно, что они внутри собирались разместить?
- Ну, тебе интересно, а Богу неинтересно было. Поэтому Он и Гитлера к нам прислал - усмирить нас чуть-чуть. Сталин тут тоже слегка очухался - братья и сёстры, говорит, приходите, зовите своих святых - Александра Невского, Александра Суворова. Он же в семинарии учился, знал наших небесных покровителей.
- Думаешь, лицемерил?..
- Конечно. Чуть ослабил удавку, а потом опять.
- А некоторые говорят, что раскаялся.
- Как же он раскаялся? Одних выпустил, а других опять посадил, и в конце войны, и после! Раскаялся он...
- Да-а-а... Потом Никита...
- Ну, про этого всё понятно. Я тебе про Лужкова хотел сказать, про московского мэра. Это уже совсем наши времена - Советский Союз банкирам продали, Белый дом расстреляли и тоже в строительство ударились. Ты, по-моему, и сам тогда с Израэль Шлемычем первую стройку замутил: Дома как грибы, мэр как орел в кепке, богатеет, толстеет, и вдруг - начинает восстанавливать храм Христа! Что за дела, с какого бодуна, зачем? Мало этого, и сам со свечкой стоит, мучается, потеет, но стоит, - по субботам, правда, в синагогу бегает, то ли каяться, то ли с докладом, не знаю. Сверху крещен, снизу обрезан - как прикажешь его понимать? И, всё-таки, что это, Миша, если не чудо? Скажи мне, объясни мне это простой физикой?
- Может, он как Сталин хотел - и нашим, и вашим...
- Сталина война вынуждала, а твоих либералов что? Армии нет, патриоты как бараны -друг с другом бодаются, сопротивления никакого. Западники победили, Миша. Либералы твои победили! Добейте вы нас и всё. Добейте вы этих богомольцев, эту темноту - и дело с концом! А вы нам - храм Христа Спасителя! Господи помилуй, что у вас с мозгами? Мы ведь опять, грешным делом, возродимся, опять православное государство создадим -против вашего кагала! Где ж у вас логика? Да что там логика, где ваша финансовая и деловая жилка? Повесить на себя огромнейший храм, от которого одни только убытки, это разве бизнес?
- Да-а, нелогично...
- Вот то-то. Теперь ты понимаешь, почему я люблю наш народ? Потому что он еще жив, а жив он - чудом! Душа у него еще жива, он и богоборец, и богомолец, но он не дешевый потребитель и не жвачная скотина, как учат твои западники. Бог его опять зовет - и он отзывается! И идеал у него прежний: молитва и битва. Всё как и раньше: умом Россию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать - в Россию можно только верить! Понимаешь, о чем наш поэт толковал? Особенная стать - то есть Церковь и Святая Русь! И они неистребимы, Миша! Но это - не от нас, это - дано.

Михаил Елховников внимательно оглядел нас с Некрасовым и сказал:

- Хм... да, ребята, вот вы, значит, куда...


ПОСЛЕ ОТКРЫТИЯ

Утром, не тревожа Некрасова, мы с Елховниковым отправились на проверенное мною поле с 'перепелиной' травкой. Наши ожидания оправдались, хотя первую стойку Трэсси сделала по коростелю. Здесь-то она и удивила меня, о чем я уже писал раньше - наш неуправляемый 'энерджайзер' неожиданно превратился в умницу и послушницу. На мои 'как' и 'почему' Елховников только улыбался и нес какую-то околесицу. Мол, великим терпением, ежедневными трудами, лаской и любовью - девочка оценила, девочка поняла. Я верил и не верил, а Трэсси, несмотря на почти дохлый утренний ветер, делала стойку за стойкой. Миша, надо признаться, стрелял не очень удачно, частил очередями, но сеточка на его ягдташе все-таки понемногу наполнялась.

А мы? А у нас ничего не получалось. Промазав по взлетевшему без стойки толстому и веселому перепелу, я обозвал Шмеля собакой и опять послал в поиск. Увы, пес мой капризничал - он как-то бестолково суетился, все время посматривал на работающую Трэсси, оглядывался на меня, изображал какие-то непонятные и пустые стойки - я ничего понять не мог. Что ж, приходилось терпеть, теперь это было не трудно - насмотревшись и начитавшись за три года о разнообразных капризах нашей легавой братии, наконец можно было позволить себе относиться ко всему философски. Авось, исправится.

Трэсси между тем работала как часы и я жалел, что не взял с собой камеру.

Забегая вперед, должен сказать, господа охотники, что в начале сентября я снова оказался в подобной ситуации. Однажды вечером на нашем учебном пригородном поле мы повстречали охотника Михаила М. с его красавицей Поночкой-Порше, ирландским сеттером. Михаил собирался поохотиться, у меня была с собой камера, мы познакомились и вместе отправили собачек в поиск. Понка принялась энергично искать и тут же, через пару минут, разогнала нам стайку куропаток. Ветра не было никакого, ирландка летала по полю, горячилась, и несколько дупелей, найденных ею, ушли без выстрела. Я очень надеялся на своего острожного и вежливого песика, даже подумывал, грешным делом, что мы, мол, сейчас покажем этим дипломникам, как надо работать при безветрии, не лаптем щи хлебаем.

Показали! Опять бестолковая суета, оглядки по сторонам, пустые стойки по набродам, постоянное внимание к работающей ирландке и прочий позор. Фиаско, не по-русски говоря. Наконец, в конце поля курцхаар наткнулся-таки на переместившихся куропаток и сработал, наконец, как положено. Миша отстрелял одну куропаточку, я всё удачно заснял и мы отыскали эту стайку еще раз. В этот раз первой сработала Поночка, но и Шмель, немного отстав, тоже стоял. Михаил взял еще одну и на этом мы закончили - оказалось, что Миша бережет их как и я. Что ж, ничего удивительного, эта пригородная, и можно сказать, наша домашняя дичь - выйдешь на прогулку и, пожалуйста, тренируйте собачку, любуйтесь на стойки, радуйтесь сказке на фоне города...

Шмеля я опять обругал собакой.

И только в конце сентября, в гостях у Яси Сабанеевой, я, наконец, понял, чему учился и что хотел показать мне Шмелек. Об этом, господа охотники, чуть ниже.

Мы с Елховниковым закончили утреннюю охоту, похвалили и обласкали Трэсси и вернулись в деревню. Слава только что продрал ясны очи и завтрак, понятное дело: Не говоря уже про не щипанных в холодильнике уток.

Мы занялись на крылечке дичью, а Елховников, испортив аппетит колбасой, курил и отдыхал рядом.

Говорили о разном. Вначале - о здоровье Некрасова. Четыре года назад ему сделали операцию на сосудах - молилась, как он сам сказал, вся больница. Молилась и церковь - его дочь Елена и моя жена подавали о нем записочки. Известный московский профессор, случайно приехавший в это время в Шатуру консультировать местных врачей, увидев Славу, тут же скомандовал: 'На стол!' И консультировал уже в боевых условиях. Говорят, еще бы два-три часа... И вот, жалуюсь я Мише, он даже свечку не поставил в благодарность!
- Нет, - возражает Некрасов, - я молюсь...
- Этого для тебя уже маловато, Слава, - не соглашаюсь я. - Надо на исповедь...
- Да какие там грехи, как у всех...
- Коньяк за полторы тысячи хлещешь, - неожиданно оживляется Елховников, - меня материшь постоянно, утром уток не ощипал, нет, Слава, грехи твои тяжкие!
- Бесполезно, Миш. Некрасов, он как Пушкин - пока пулю в живот не получит, священника не позовет.
- Какую ж пулю, и так одни таблетки да уколы...

Мы обмываем дичь, я режу на сковородку сало и укладываю розовых перепелочек. Разговор понемногу переходит на продукты и цены и дальше, по накатанной, на зарплаты и финансовый кризис. Теперь жалуется Елховников, но я уже в курсе. Его старый заказчик и инвестор Израэль Шлемович инвестиции перед кризисом быстренько свернул и укатил - ему наши проблемы: А Елховников со своими строителями - остался. Заказов нет и работы нет, ни приятели - полковники из ФСБ, ни знакомый генерал, ставший начальником хозяйственной части при Управлении президента - никто подкинуть удачный тендер не может. То есть никакие связи не помогают! Полгода его монтажники и строители терпели, уходить от Миши не хотели, потому что руководитель он настоящий, но деваться некуда. Собрал он их всех напоследок, так, мол, и так, мужики... И остался вдвоем с заместителем - зубы на полку...
- Значит, ты поэтому к экстрасенсу пошел?
- Ну. Он мне много чего объяснил, и про церковь, между прочим, тоже.
- Мало мы тебе с Шуриком Некрасовым толковали! А ты: Русский язык сам ведь подсказывает: раз предприятие дышит на ладан, значит, что? Куда идти крещеному человеку? А ты - к колдуну! Теперь понятно, почему вас батюшка придурками назвал. Еще обижаются...

Некрасов не в курсе этого дела, и я рассказываю ему подробности. Недалеко от Сабанеевки есть село с церковью, а под горкой - святой источник. До революции над источником был ажурный кованый шатер, рядом стояла купальня, но при коммунистах, конечно, всё разломали. Сейчас православные восстанавливают. Мы туда часто заезжаем после охоты, водичка хорошая, как и у нас в деревне.

И вот, в ноябре, наши охотнички набирают воды и неизвестно почему решают зайти в церковь. Недолго думая, заходят - камуфляжные куртки, шнурованные ботинки...

Сабанеев рассказывает:
- Только заходим - навстречу батюшка!
- Пришли?
- Пришли.
- Охотники?
- Охотники.
- Хорошо. Сейчас молебен отслужим - архангелу Михаилу и всем бесплотным небесным силам.

Елховников:
- Как будто он нас ждал! У него даже листочки были приготовлены - с текстом, он нам их раздает, зажигает свечки перед иконой, стаем мы в стойку за его спиной и тут наш Леха как запоет!
- Ты тоже фальшивил, - отмахивается Сабанеев, - тоже хорош! Конечно, не очень у нас получилось... Все равно, пропели до конца, потом батюшка прочитал молитву архангелу Михаилу и говорит:
- Ну, всё, читайте 'Отче наш' - и с Богом.
А где этот 'Отче наш' взять - на листочках-то его нету! Я ему и говорю:
- А мы не знаем 'Отче наш'!
А батюшка:
- Как? 'Отче наш' не знаете? Вы придурки, что ли?

Елховников:
- В общем, опозорил нас Сабанеев по полной программе. Я, правда, и сам толком не помнил... Слушай, а разве можно священнику называть нас придурками?

Я развел руками:
- Священнику, наверное, нельзя... А батюшке, я думаю, можно. Он же свой. Ты, например, сколько раз меня обозвал за тридцать лет? Не помнишь? А я терплю...
- Где ж ты терпишь, - не выдерживает Некрасов, - ты же ругаешься как собака!
- Собака это не ругательство, Слава, это любовь и верность.

Похоже, я их шокировал новизной своей мысли: они замолчали, потом поглядели на отдыхающих Шмеля и Трэсси и тоже решили прилечь перед вечерней зорькой.

Вот такой, господа охотники, высокомалонаучный богословский диспут случился у нас на утиной охоте во второй половине августа в сельце Гридина Пустошь близ Шатуры дождливым летом 2016 года от Рождества Христова.


УТИНЫЕ РАДОСТИ

Вечером Михаил Елховников собрался в Москву. Работа-нужда-забота и неспокойная душа. Мы понимали.

- Заеду по дороге на перепелиное поле, авось...

Трэсси на прощанье лизнула меня из окошка и они уехали.

Через час мы тоже запрягли нашу кобылу и покатили на вечернюю зорьку.

Уложив своё ИЖ-58 в новом чехле на колени, Некрасов отчего-то был задумчив и молчалив. Так мы ехали по проселку и молчали, но в середине огромной лужи, когда я включил полный привод, Слава опять оживился и спросил:
- А с чего ты взял, что Он его зовет?
- Кто?
- Бог.
- Мишу? - не сразу сообразил я.
- Ну да.
- Я сам удивляюсь, двадцать пять лет посылал он меня со всякой метафизикой, и вдруг...
- Да почему ты думаешь, что Он его зовет? Может, его просто приперло с бизнесом, вот он и ходит куда попало, то к колдунам, то к попам...
- Да нет. Уже двадцать лет его предприятие на плаву, всякое было за эти годы - и он никуда не ходил. Под этой церковной горой возле Сабанеевки мы уже три года воду берем - он и не глядел на церковь. А тут... усталый, потный, грязный, в шнурованных ботинках... С чего бы? А я тебе скажу - потому что это был не обычный день, это был день архангела Михаила - двадцать первое ноября. Архангел и позвал нашего Михаила!
- Может, просто совпадение?
- Слава, ты меня замучил! Вытряхивайся давай из машины.

Мы подъехали к одному из наших вечерних местечек. Поскольку нам приходилось беречь слабое Славкино сердечко, близких и удобных мест у нас с ним оставалось всего четыре. К одному мы добирались на Славкиной лодочке - три минуты качали лодку, пять минут - плыли. Ко второму местечку - брали плоскодонку у Андрея Подковкина, пятнадцать минут - и мы на месте. Еще два места были недалеко от дороги - триста-четыреста метров ходьбы. Так и охотились. Пара или троечка уток за вечер - обычная наша добыча.

Без Шмеля, конечно, никуда. Надо отметить, что червячок сомнений по поводу водобоязни моего пса у меня так до конца и не пропал - несмотря на его вольные весенние заплывы. Некрасов на все мои охи и вздохи только отмахивался - он еще в первую весну почему-то крепко уверовал в талант этого песика и теперь только посмеивался: Шмель профессионал и делает всё как положено.

И вот стоим мы как-то вечерку у нашего четвертого местечка: кормовое болото около километра, треть которого отделяет идущая почти до середины бровка. Проходим метров сто вдоль бровки, прорубаем кусты и встаем. Место неплохое, и болото, судя по всему, непуганое, но погода! Низкие тучи и дождь. Ни просвета, ни ветерка. Кропит и кропит. Одели плащи, зарядили ружья, но ничего путного, по правде говоря, не ожидаем. Только Шмель весь внимание. По привычке все же уточняем диспозицию - хорошо бы стрелять в штык, за нами чистое мелководье и доставать легко. Перед нами канава - глубина три метра, в прошлом году проверено. Вправо и влево вдоль канавы - тоже стрелять неплохо, Шмель через канаву, если недалеко, подаст без проблем...

Но сегодня, видать, увы. Пыря, как выражается наш Михалыч. С другой стороны, отпуск у меня не резиновый, не терять же золотые деньки!

Одно хорошо - в отличие от вечно недовольного Сабанеева мокрый Некрасов всем доволен, сыплет шуточками из своего куста, болтает с мокрым Шмелем и уверяет меня, что будь тут хоть потоп, а парочка все равно прилетит и никуда не денется.

И они прилетели - как горох из мешка! Кряква вперемешку с чирками. В течение получаса они выходили из темноты парами, тройками и стайками и мы едва успевали заряжаться. Стреляли не всех подряд, помнили, что перед нами - непроходимое место, и найдет ли их Шмель в заболоченной тьме - неизвестно.

Настреляли десять штук. Слава - шесть, я - четыре. Две штуки всё-таки утянули в темноту через канаву - я посветил фонарем, бросил туда палку и послал пса. Без-на-деж-но... Шелестел дождик, шлепал где-то в темноте Шмель, а мы со Славой помалкивали. Наконец показалось темное пятно, плывет через канаву... С кряквой!
- Если последнюю и не найдет, все равно пятерка.
- Чего это пятерка?
- Посылай, может еще раз пойдет!

Я опять посветил фонариком на болото и опять бросил в темноту палку. Ищи! Шмель прыгнул в канаву и пропал в темноте. Больше мы ничем ему помочь не могли. Слава показывал мне направление, где она приблизительно упала, но если подранок - ищи-свищи. Дождь шелестел по-прежнему и минуты тянулись как резиновые. Показалось, что-то зашлепало - посветили: Шмель. Но не к нам.
- Круг закладывает, Слав.
- Я ж тебе говорю: профессионал!

И он нашел-таки ее! Я потихоньку ликовал и гладил мокрого песика, а Слава пересчитывал уток. У меня два чирка и две кряквы, у него четыре крякушки, и два чирка - одного нет!..
- А куда падал?
- А вот, двадцать метров, прямо за кустом, на мелководье.

Послали Шмеля. Пришел пустой. Послали второй раз. Опять пустой. Послали в третий. Пошел, но, похоже, что разуверился и зароптал. Я подтянул сапоги и пошел сам. Слава корректировал. А что тут было корректировать, если чирок, по его словам, упал за кустом? Значит, подранок, значит, ушел. Жаль. Всегда меня это расстраивает. Вылезаю на бровку, случайно направляю фонарь на куст - что-то белеет. Подхожу - он! Ура. Но побурчать, хоть и от радости, всё-таки надо.
- Мог бы и на кусте почуять его...
- Дождь льет, ветра нет, завис высоко - хватит придираться! Жаль, Шмелек, что ты коньяк не пьешь, мы бы сейчас хлопнули с тобой по рюмашке!..

Через неделю мы со Шмелем - Славе нездоровилось - опять стояли на этом же месте. Настреляли шесть. Шмель отыскал всех.

За осень мы настреляли в этом году сорок одну утку. Шесть штук улетели в темноту и пропали. Топтали мы в этом году очень мало, поэтому отыскали только три чужих подранка и до нуля счет наших потерь не довели. Виноват был сам хозяин, поэтому придраться к молодому песику у старого кобеля не получилось.

Август, сентябрь - вода еще теплая, но в октябре, когда по вечерам холодеют звезды и тянутся северные тучи, а по утрам появляется первый ледок...

В середине октября, на одной из последних наших зорь, я постелил ему на сухой травке собственный плащ - он посидел на нем пару минут, потом задрал ногу на кустик, залез по щиколотку в воду и уставился в небо. Я сбил первую крякву - мы прыгнули в ледяную воду, принесли дичь и выплюнули мне под ноги. Я протер его плащом и опять показал на сухую травку. Они демонстративно проигнорировали наше предложение и опять стали на прежнее место - впереди меня, по щиколотку в воде. Через несколько минут мне померещился звук кастаньет, я поглядел вниз - щелканье зубов разносилось на всю округу. Понятно, что уток в наш угол ждать уже не приходилось.

Ругал я его не очень сильно. Приблизительно так:
- Если б ты, собачий сын, слушал своего хозяина, ты бы сидел на берегу. Это первое. Если б ты, собачий сын, слушал своего хозяина, ты не лез бы в воду без команды. Это второе. Если б ты выполнил первые два пункта, ты б потом не барабанил зубами на все болото, не отпугивал дичь и не надрывал хозяйское сердце. Я, может быть, сбил бы еще одну, ты бы их принес мне оптом и мы тут же убежали бы с тобой к теплой машине. А в общем, - закончил я свой назидание - ты молодец.

Песик с опаской смотрел на меня исподлобья, я засмеялся и он весело запрыгал вокруг.

Включив на полную мощность печку, мы не спеша покатили к деревне и скоро чей-то мокрый нос с заднего сиденья опять ткнулся мне в ухо и зашептал о нашей с ним тайне.

А червячок былых сомнений так и остался на берегу у старого карьера.

ШЕСТИПЛЕТ

В сентябре у легашатников, как известно, разгар сезона. Улетают дупеля, но с севера подтягивается коростель, а перепелки собираются на последних нескошенных полях и попадаются иногда в большом изобилии. Сколько раз, мне помнится, находил я их со своими спаниелями на таких кормовых местах. Маленькие куропатки тоже подросли и теперь почти не отличаются от взрослых. Отыскать их веселую стайку, и полюбоваться на стойку, и встретить в широком поле золотое сентябрьское утро раскатистым салютом - что может быть лучше на свете? Пой, охотник, пой и пей этот светлый хмель, и прославляй своего Создателя, веселись и радуйся!

Не дают, блин. Весь сезон - проблемы, споры, вопросы и даже, как потом выяснится, таинственные видения.

Едва мы привыкли к послушанию Трэсси и успели порадоваться первым успехам Яси, едва научили наших дратхарочек подавать дичь как положено и дождались полноценного осеннего поголовья куриного молодняка, - выражаясь бюрократическим языком, - как в нашем колхозе опять началась гражданская война.

Звонит Елховников:
- Леха совсем оборзел! Я нашел поле, километра три от его деревни, куропаток штук сорок! Я парочку хлопнул, Трэсси опять их отыскала, стала, а он ноет и ноет: вот, ничего не осталось, теперь всех перебьем, это моё заветное поле, я его берёг... А сам и не знал про него! Достал меня, негатив!

Звонит Сабанеев:
- На том краю, где ты кино снимал, поле пустое - одни клещи, Петрухино поле - прошлый год там пятьдесят штук было - тоже пустое, показал я Мишке новое место, нашли штук тридцать, оставь, говорю, оно недалеко от деревни - мне Яську тренировать! Как оглох! Зарядился и пошел хлопать, пятиплет... хпрст (далее нецензурно)

Да что ж такое, думаю, опять революция, опять бесы, и даже новые партийные клички у них есть или, как теперь говорят, никнэймы: негатив и пятиплет.

Создатель мой, что делать?

Кручусь между ними как флюгер.

Мише: 'Оставь ты ему это поле, пусть он тренирует Яську! Уедем с тобой на другие поля, сколько мы их нашли за эти два года? Сам говорил: поставим палатки, бросим собачкам палас, разведем костерок, чтоб чаю с дымком - у тихой воды, под светлым небом, что нам с тобой еще надо?..'

Леше: 'Леша, ты просто не объяснил ему толком! Вы нашли новое поле, Трэська стала, он в азарте, вот и не слышит. Леша, ведь это он возил тебя эти два года, он рассказывал о нашей охоте, он помог купить тебе Ясю! А теперь он думает, что тебя жаба давит! Лёша, у нас не куропатки главное, и даже не собачки, и не мы сами со своими амбициями! Не это нас собирает у костра, неужели ты до сих пор не понял?"

Конечно, я не надеялся ни на свои задушевные речи, ни на молитвы - нашими молитвами такие горы не двинешь, надеялся я только на свой любимый авось - на чудо.

И они, хоть и переругиваясь время от времени, все-таки почти всю осень проохотились вместе.

И надо было видеть Михаила Елховникова! Вот уж не думал, что этот спокойный любитель всего понемножку - охоты, рыбалки и отдыха на природе в дружеском кругу - и вдруг окажется таким азартным легашатником!

Никаких тебе привалов у каждого пня, никаких тебе жалоб на жару и усталость и никаких теперь отчаянных воплей 'стоять, Трэсси' - всё забыто!. 'Вперед, Трэсси! Подай, Трэсси! Умница, Трэсси:' - эта соловьиная песня... нет, господа охотники, скорее, это песня жаворонка - высоко в синеве поет он песню своему Создателю, и ликует, и благодарит - за все. Даже за шлепки и проблемы.

И вот стоим мы на краю очередного поля, машем руками, как полководцы перед наступлением. Трэсси слева, с охватом весьма перспективного овражка, Яся в центре, ну а мы со Шмелем на правом фланге, почти по опушкам.

Первой прихватывает наброды Яся, торопится, суетится и уходит на полосу Шмеля.

А Трэсси - стает. У овражка, как я и надеялся. 'Пиф-паф, пиф-паф-паф!' - стукает Мишина 'бенелька'. Стая куропаток летит вдоль оврага. Трэсси ищет. Подает. Опять ищет. Подходим. Помогаем. Нет.

Елховников уверяет, что упало - две. Ищем в три собаки. Нет. Сабанеев:
- Три собаки и три старых кобеля - и не можем найти! Точно упала?

Миша уверен. Увы, ничего больше не находим.

Стайка как сквозь землю провалилась. Зато поднимаем три петуха и тетерку. Со стоечкой, всё как положено. Яся, конечно, гонит их метров сто, Елховников - бурчит.

Давно ли, думаю, вы сами-то перестали гонять? Уже забыли.

Сабанееву очень хочется взять одного петушка. Нельзя! Но - очень хочется! Но нельзя.

На следующем поле встречаем еще одного легашатника - грузин Мамукин. Сабанеев его хорошо знает, а мы - знакомимся. У Мамукина пятилетний курцхаар Риф и молодой, пока еще малоуправляемый драт.

Опять стоим на краю поля, разбиваем его - теперь на четыре части - и вперед. Риф и драт - слева, потом Шмель, дальше Трэсси, и на правом краю - Яся.

Не прошли и ста метров - Риф стает. Шмель тут же подруливает и тоже стает в метре позади. Вот, они, думаю, куропаточки-то! И - наши курцхаары. Красавцы! Душа моя поет, оглядываюсь, поджидаю Мамукина. Тот не торопится, не спеша снимает с плеча ружье и подходит. В это время откуда-то вылетает драт, схватывает запах, дергается как от разряда и вылетает впереди наших курцев. Чтоб тебя... Всё!.. Но нет, драт тоже стает как убитый - полтора метра впереди Рифа!

У меня внутри... рассказывать, господа легашатники? Рассказывать вам, что у меня внутри от этой картины - от этих трех великолепных собак, одновременно замеревших на стойке в золотистой траве?

Нет у меня слов, нету у меня подходящих слов, и я уверен, что не нашли бы тут слов ни Пришвин, ни Тургенев, ни даже сам Сергей Тимофеевич Аксаков! Думаю, что и Пушкин не нашел бы тут нужного аккорда, потому что ему-то уж совсем не повезло в жизни - не имел он охотничьего таланта.

Мамукин подошел и остановился рядом. Вслед за ним остановилось и время. Наконец, он негромко скомандовал: 'Вперед!..' Дрогнули перед нами три мраморных изваяния и одновременно опустили поднятые правые лапы...

Нет, не так, господа охотники! Остановилось время, замер Большой зал консерватории и три гениальных композитора одновременно опустили свои тонкие пальцы...

Нет, опять не так. Остановились созвездия, замерло мироздание и только одна маленькая синяя звездочка не успела остановиться и звонко сказала: 'Ой!' И тогда незримые ангелы, наши святые хранители, коснулись своими легкими крылами небесных сфер - и запела земля, и заплакало сердце.

Нет, господа охотники, опять получилось не так. Ожидали мы с Мамукиным куропаток, а перед нами вылетели три петуха - в десяти метрах, из высокой травы, три черно-синих красавца, вспыхнули, хлопнули крыльями и веером разошлись в стороны. Мы опустили ружья, драт улетел следом, а Риф и Шмель остались на месте. Я оглянулся на Мамукина, а тот глядел на меня - влажными темными очами.

Опять расходимся в стороны по своим местам и продолжаем. Отыскиваю глазами Елховникова и Трэсси, они идут справа от меня - в сотне метров. Я вижу, как перед ними поднимается тетерка. За ней вторая, за ней третья - хлоп-хлоп-хлоп! - и последняя валится в траву.

Ну вот. Интересно, видел ли это Мамукин? Жаль, если видел. Как объяснишь, что у твоего друга азарт, что у него, наконец, появилась собачка, что два с половиной года он ждал, и дождался? И не специально он хлопнул ее и не от жадности - на соседнем поле перед этим он спокойно отпустил петуха... Как объяснишь всё это малознакомому охотнику?

Мамукин все-таки видел.
- По-моему, тетерка... Вы что ж думаете, что я не могу их тут перестрелять, возле своей деревни? Берегу - собачек порадовать, а вы...

Молчу - что говорить.

Однако, Елховников Михаил Игоревич тоже не лыком шит - азарт прошел, мозги прояснились и он подготовился к ответу.

Прошли мы поле, Риф и Шмель принесли хозяевам по коростелю, а Яся принесла хозяину свою красоту. Возвращаемся к машинам, подходим - Елховников ощипывает дичь. Ну-ка, ну-ка... Куропатка!
- Так ты куропатку хлопнул?
- Ну! - честные глаза, сам в перьях, вид придурковатый, но куропатка - вот она!

Кручу недавние кадры в обратную сторону - вот они поднимаются: одна, вторая, третья - тетерки, блин!

Слава Богу, Мамукин был далеко, на самом левом фланге. Расстаемся - дружески.

Спрашиваю Елховникова:
- Ты где куропатку-то взял?
- Так утренняя, с того поля, где подранка не нашли...

Две недели после этого я не могу вырваться на охоту - болезни, проблемы - но свежие новости получаю регулярно. Более того, исполняю обязанности начальника генерального штаба и, открыв яндекс-карты, корректирую поиски. Отмечаю минусами скошенные поля, отбрасываю бесконечные клевера, ставлю крестики на перспективных местах. Елховников - на передовой, трудится как пчела и не жалеет ни своей 'пажерки', ни солярки. Сабанеевка далеко позади. Двадцать километров - скопление сел и полей - обследуем, тридцать километров - обследуем, пятьдесят километров... В десять утра звонят - плачут:
- Сил больше нету. Куропаток нету. Перепелок, правда, пяток подняли, парочку взял.

Молчание. В три часа звоню сам:
- Что ты молчишь?
- Нашли! Штук сорок куропаток, троечку взяли, десятка два перепелок разогнали - всё, обед. Поля - немереные, Сабанеев мазня мазней, Трэсси работает как часы, Яська ходит далеко и гоняет после подъема, Леха-натасчик... может ты ему растолкуешь, а то я пристрелю его к едрене фене! Бросай всё, пока они не улетели - перепелки я имею ввиду.

Бросаю всё и через день, пинком погоняя свою обленившуюся ипонскую кобылу, скачу к Сабанееву. Едем к тем же полям. Позавчера они были там с Елховниковым, позавчера им улыбалась там удача и летали синие птицы нашего безбрежного счастья.

Утро, серое высокое небо, легкий туман над полями, канюки на проводах, ястреб в небе.

Русские сёла, родные названия, цветные крыши, новенькие купола - Родина моя, потом, потом я тебе расскажу, что ты для меня значишь и почему я не могу жить без тебя.

Бросаем машину на краю поля и Леша машет рукой - там! Передо мной заросшая кустами и редкими березками низинка, слева от нее - клевера, справа - некошеное травяное поле, впереди, километра через два - лесок и деревушка.

Лешка с Ясей уходят на травяное поле, а нам - оставляют щедрой рукой эту низинку и я только мысленно благодарю Сабанеева. А Шмель уже рванул влево, до клевера, сотню метров, разворот вправо - до травяного поля, я тороплюсь, тороплюсь и глаз не свожу с первых березок, и смотрю под ноги и вижу - были, были они здесь! Но Шмель - летит опять влево, опять до клевера - и обратно, через низину, и на следы - ноль внимания. Справа - крапива, кусты, потом - трава. И еще один челнок, и еще - и ничего. Господи! Ничего. Проскочил. Возвращаю назад - пробегает туда-сюда по старым следам и опять рвет вперед. Всё - нету... Вешаю ружье на плечо и вижу, как Шмель далеко впереди дергается на скаку - и стаёт! Господи помилуй, Господи помилуй... Иду-бегу-лечу на невидимых крыльях и вот он, мой красавец пес, стоит. Я готов - вперед! Вылетает - тетерев. Собачий ты сын!

Возвращаюсь назад - и на травяное поле, к Ясе и Сабанееву. Берем каждый по полосе, расходимся и пошли. С перепелками Елховников не только не обманул, но даже и поскромничал. Стоечка - перепелочка, стоечка - перепелочка. Нет, это, конечно, песня, а работали мы по-разному и взлетали они тоже по-разному, и парочками, и фонтанчиками по пять-шесть штучек. И бегали от Шмеля, а он - носом в землю и по следу. И хозяин, конечно, рявкал, но любя, любя, сияя душой и ликуя сердцем.

И стрельба - слава Богу! - шла. Только один промах и запомнился - шли уже в обратку, по ветру, Шмель, развернувшись, сделал стойку, но вылетела она не от его носа, а в стороне. И пошла над полем - я взял ее под брюшко, нажал на спуск, а она в это время почему-то махнула вверх. Я выцелил ее вторым, опять нажал на спуск - теперь она резко качнулась вниз и пошла себе на бреющем, толстенькая и веселая. То ли ветром ее качало по воздушным ямам, то ли ловкая такая. Но - запомнилась.

Настреляв семь штучек, вернулись со Шмелем к машине. Подошел и Сабанеев - пустой!
- Леша, я не понял?
- Не могу попасть, хоть ты тресни! Коростели с куропатками падают, а эти - никак!
- Хм. А над Мишкой смеешься - а он, я слышал, наловчился!
- Кто наловчился, пятиплет? Да врет он - выпустит очередь по стае и каждый раз мне: две упало! Ищем, ищем - одна! Один раз, второй, на третий я и не пошел - пусть сам ковыряется.
- Всё-таки непонятно, ты-то почему мажешь?
- Не знаю. Не моя дичь и всё.

Утром, еще не успел растаять туман в низине, мы выпустили из кабины Шмеля и Ясю. Не торопясь - а внутри, внутри, господа охотники, не рассказать это ожидание, не передать это чувство! Надеюсь, что вы и так меня понимаете. Одели патронташи, ягдташи, ружья. Ну, с Богом!

Я поглядел на Лешу.
- Иди, - спокойно сказал Сабанеев, - может их там опять нет. Я правее возьму.

И я пошел к низинке. Шмель рванул тоже - без всякого челнока. Пришлось свистнуть. Остановился, оглянулся, пошел влево - до клевера, вправо - до некоси, всё как и вчера. Пятьдесят, сто метров - вот и низинка, первый кустик. Лешка с Ясей идут правее, в сотне метров, а Шмель... а Шмель - стоит!

И опять я иду-бегу-лечу над осенней землей - благодарю Тебя, Господи! А может - опять тетерев? Нет, Господи, пожалуйста, нет.

И вот я уже рядом со Шмелем. И - не успел толком приготовиться. И они - взлетают! Первая - впереди, метрах в пятнадцати, а парочка - рядом! Шум, гам, писк. Бью ближнюю и тут же перевожу стволы дальше, на самую первую одиночку, уходящую вправо. Падает и она. Всё!!! Краем глаза отмечаю, куда уходит стайка, опускаю ружьё, открываю патронник - эжектор выбрасывает гильзы и они красными бабочками падают в траву.

Издалека подходит Сабанеев. Торопится.
- Ну что? Мимо?
- Да нет, парочка упала.
- А я гляжу - стоит, голову опустил, ну, думаю, пролупил. Или далеко были, а вроде нет?
- Да рядом, Леша - и всё как по нотам.

У меня еще легкий хмель в голове. Шмель несет куропатку и бросает ее под ноги. Никак не хочет садиться перед хозяином, собачий сын.
- А где Яся?
А Яся стоит на стойке - перед первой куропаткой.
- Подай!
Подает - не жует, приносит хорошо. Отдаю - Лешке.
- А я причем?
- Яся нашла, значит - ваша!
- Ну, если так...

Сабанеев доволен.
- А где Шмель?
А Шмель - на стойке!
- Стой, Леша, может, еще какая... дурочка...

Однако, не успеваем мы даже снять ружей, как Шмель суется в траву - и пожалуйста, в зубах куропатка!

А дальше начинается - анекдот. Или песня. Как хотите.
- А где Яся?
А Яся - на стойке. Подай! Несет. А где Шмель? А Шмель - на стойке! Подай! Несет. А Яся? На стойке! Подай! Несет, отдает Лешке.

Стоим, смотрим друг на друга. Улыбаемся, смеемся, хохочем.

- Три у тебя, три у меня - итого шесть, - пересчитывает Сабанеев. - Шестиплет! А говорил - две. Я думал, промахнулся, а он...
- Леша, веришь, ничего не видел! Первая - метров пятнадцать, а рядом - пара, бью ближнюю и сразу - по первой! А за ближней парой - вся их куча была, а я и не видел!
- Сколько приблизительно? Штук двадцать?
- Двадцать - точно, но я не успел посчитать.
- Так. Погоди, дай-ка я Мише позвоню.

Он набирает номер Елховникова. Ну, думаю, сейчас хвастаться будет. Но нет. Лешка подробно рассказывает Мише о работе собачек и заканчивает:
- Слушай, ты мне все время врешь, что сбил две - находим одну, этот мне врет, что сбил две - находим шесть. Второе вранье мне больше нравится!

Подвешиваем к ягдташам куропаток, отрезаем кусок нескошенного поля - и против ветра вперед.

Иду недалеко от Сабанеева. Яся и Шмель работают вместе, вместе и стают. Вылетает перепелка - в пяти метрах от Сабанеева, тот не дает ей и приподняться, хлоп-хлоп-хлоп! Триплет - наших нет.
- Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Опять мимо!
- Сабанеев, - говорю, - я понимаю, конечно, что твой родной язык - вавилонский, но птичку надо отпускать подальше.
- Да куда ж подальше, она как пуля.
- Все равно. Она вылетает, ты про себя говоришь: Господи, благослови! И стреляешь. Некоторые говорят: эх, хороша! Это по-русски. Но по-церковнославянски - лучше, сам увидишь.
- А если ее по-вавилонски?
- Да за что, Леша? Такую радость, за что?..

В это время Шмель стает, но перепелка - бежит. Он - по следу, она бежит, мы с Лешкой - за Шмелем. Откуда-то сбоку впереди нас выскакивает Яся, смотрит на Шмеля - нос против ветра - и на потяжках идет к нему. Перепелке деваться некуда и она вылетает меж двух собачек. Летит над Ясей. Яська, собачья дочь, прыгает за ней. Держу перепелку на мушке и жду, пока дичь отрастет от собаки. Наконец, собачка отстает и я стреляю - далеко, на пределе, но птичка послушно валится в траву.
- Надо же, как далеко!
- А я тебе и говорю - отпускай, не бойся. Колотишь за десять метров, дробь еще пулей идет - короче, понятно.

Наконец, после отличной стоечки нашей красавицы Яси, отличается и Сабанеев. Стоит, улыбается. Слава Богу.

В самом конце поля, возле силосных ям, поднимаем мы и наших куропаточек. Место чистое и поднимаются они далеко - собаки тут же стают, но - поздно. Яся улетает следом. Пересчитываем - двадцать семь штук.

Идем к машине. Обед.

После обеда - солнца нет, небо светло-серое, влажно - охоться сколько хочешь. Помощники наши рвутся в бой и мы едем на поиски новых полей.

Через три километра - новые поля. На краю - несколько комбайнов. Косят ячмень. Уезжаем в самый угол - тот же ячмень, но низкорослый, пополам с травой и сорняками.
- Леша, чую!
- Думаешь?
- Если не здесь, то где ж им и быть?

Беру с собой камеру - чистые поля и перелески, то есть отличные декорации, и киношная муза зовет и манит.

Не проходим и сотни метров - Яся на стойке. Стает и Шмель - далеко, метров тридцать от Яси. Вылетает тетерев. Через сотню метров - опять Яся на стойке и опять Шмель стает по Ясе. И тут, господа охотники, до меня, наконец, доходит, что мне показывает мой пес. Секундирование!

Ёлки-палки, значит, и в августе с Трэськой, и в начале сентября с Понкой-ирландкой он пытался мне показать это самое секундирование, а я его...

- А я тебя, Шмель, собакой ругал. Забираю свои слова обратно! Тем более, Шмелек, ты и сам знаешь, собака у нас - не ругательство.

Опять попадаются тетерева - и Яся, наша умница Яся, тоже секундирует Шмелю.

Снимаем кино, любуемся собачками и Лешка одним выстрелом выбивает сразу двух перепелочек - слава тебе, осень, время изобилия плодов земных и благорастворения воздухов!

После фильма пришлось мне объяснять некоторым охотникам-нелегашатникам, что такое секундирование, то есть момент, когда одна собачка стает по дичи, а вторая, хорошо понимая, что происходит, стает по первой.

Пришлось, к сожалению, услышать вопрос и от легашатника: и что в этом такого? Тут я был вынужден только развести руками - Пушкина не перескажешь и Шопена не объяснишь. Тут - бесполезно, ты - как рыба об лед, а он - как горох об стенку.

Этой осенью разглядел я и нашу юную Ясю - на чистых широких полях, во всей ее красоте и мощи! В августе, когда она только начинала, и теперь, в конце сентября - передо мной были две совершенно разные собаки. А ведь шла она только первое поле!
- По-моему, она всех обставит, Лешк, и Трэську, и Шмеля.
- Посмотрим.

Далее решаем так - высокая скорость и широкий поиск нашей Яси - то, что нам и нужно на таких полях. Поэтому - мы это уже и раньше делали - осаживать ее после подъема птицы торопиться не будем, пусть гоняет. На следующий год - остановим.

Елховникову говорить тоже ничего не будем - пусть побурчит, что Яська у нас избалована и распущена, а ее натасчик и воспитатель... Ничего объяснять не будем.
- Пусть побывает в моей шкуре, Леш. Два года я терпел его либеральные штучки...

А Ясеньку мы остановим. И анонсу, Бог даст, научим, если надо. Она сама учится, эта собачка.


ВИДЕНИЕ САБАНЕЕВА И БОЛЕЗНЬ ЯСИ

В октябре звонит Сабанеев и сообщает, что он застрелил белого коростеля.
- Сфотографировал?
- Нет.
- Сфотографируй, охотникам на Ганзе покажем.
- Да я уже ощипал - не подумал. Ты вообще белых коростелей видал?
- Нет, даже и в интернете не встречал, а вот фото белого вальдшнепа видел. А живьем только белого воробья видел один раз в молодости.
- Понятно.

Через пару дней опять звонит Сабанеев.
- Слушай, опять белый коростель, только теперь одно брюхо и спина белые, а крылья - обыкновенного цвета.
- Леха, у тебя там, может, новый подвид водится, а ты хлопаешь их не разбирая! И улетать-то не торопятся!

Через несколько дней - опять звонок.
- А мне видение было...
- Что за видение?
- Божия Матерь...

Так, думаю, начинаются духовные крайности, надо возвращать товарища на землю.
- Когда было дело?
- Ночью, часа в три.
- Что сказала?
- Птичек стрелять - грех.
- Понятно. А зверюшек? Зайчиков, например?
- Ну, не знаю. Зайцев можно.
- Так это не Богородица, Леша. Это - гринписка. Надо было ее перекрестить - и всё. Или 'Отче наш' хотя бы прочесть... Ты, кстати, выучил?
- В процессе.

Дальше события развивались так. Заболела Яся - опухоль на шее. Надеясь, что это простой жировик, я успокоил Сабанеева и он с собакой полетел к ветдоктору. Сделали операцию, надели на собачку пластиковый воротник, чтоб она не могла достать рану - и успокоились.

Яся веселая и идет на поправку, а ее хозяин скучает и звонит то мне, то Елховникову. Дня через три - я сижу на работе - радостный Сабанеев сообщает, что у него на огороде, прямо перед окошком, сидят девять куропаток. Что делают? Пасутся. Он всеми силами сдерживает Ясю, которая то старается выпрыгнуть в окно, то пытается вышибить дверь. Девять куропаток, толстеньких и довольных, можно всех накрыть дуплетом, но даже и мысли такой у него, у Сабанеева, нету. Сообщает, что пытается фотографировать их планшетом.

- Сабанеев, - говорю, - вот был ты вчера простой охотник, убивец невинных пташек, а сегодня ты - охотник-натуралист, защитник беззащитной природы, теперь соя, силикон и глютамат натрия твоя духовная пища, доводящая тебя до глюков. Жаль мне только Ясю, достался ей такой хозяин.

Воистину язык мой - враг мой, и нет мне от него покоя. Слава Богу, Лешка в этот раз не обиделся.

На следующий день Сабанеев сообщает, что рана у Яси воспалилась, шишка с кулак, собачка лежит и, похоже, умирает. Ветеринар, судя по всему, профан, но что теперь делать?
- Езжай опять к нему - он ближе всех от тебя! Может, он и не виноват, а если виноват - теперь будет стараться вдвойне. Езжай!

Сабанеев слушается и уезжает, а я зажигаю свечку перед иконой нашего небесного покровителя с белым соколом на руке и рассказываю ему, в чем дело. То есть молюсь, как могу.

Операцию повторяют, Яся лежит, но к вечеру немножко оживает и даже съедает кусочек.

Утром звонит Сабанеев и сообщает, что ночью ему опять явилась Божья Матерь.
- Леша, меня это начинает беспокоить. Давай рассказывай, как явилась, что сказала, все подробности...
- В четыре ночи, я проснулся, в окне - лицо женщины, как бы в дымке, но видна ясно, как на старой фотке.
- Так. А как говорила?
- А никак. Просто мысль в голове: 'Я же тебе говорила, что не разрешу убивать птичек...' Я думаю, или охоту надо бросать, или Яся умрет...
- Да погоди ты бросать! Грешить нам бросать надо, а не охоту! И охота от Бога, и собачки, и дичь - это точно, Леша, а вот твоя божья мать, по-моему, чертовщина!
- Ты сдурел - на Божью Матерь?..
- А почему ж ты не проверил, точно это она?
- А как?
- А я ж тебе объяснял: перекрестись сам, ее перекрести, молитву - 'Отче наш' ты не помнишь - ну, своими словами: Господи, помилуй, помоги разобраться, спаси и сохрани. Или другие какие молитвы. А ты рот разинул, телепатию слушаешь. На душе ясно или муторно?
- Какой там ясно, не знаю что делать.
- А вот бабка твоя знала! Да и дед разбирался, где икона, а где фотография.

Про деда и бабку, господа охотники, я напомнил ему вот почему. Три года тому назад, когда мы сдружились с Лешкой на почве любви к легавым собакам, я грешный однажды не выдержал грязный вавилонский диалект Сабанеева и назвал Лешу нехристем. Слово обыкновенное, цензурное - но Леха почему-то страшно разобиделся и сказал, что он русский, что он человек крещеный, что бабушка его всю жизнь была регентом церковного хора и пела на клиросе, а дед у него был - иконописец.

Елховников не упустил момент и тут же огрел Леху дубиной:
- Такие люди были, а? И дед, и бабка. А внук - раздолбай!

Миша выразился даже круче - однако на него Сабанеев почему-то не обиделся. Н-да. Умом Россию не понять - правильно сказал Тютчев.

Мораль сей басни, господа охотники, мне и самому непонятна, а вот основной вопрос философии - что первично, материя или сознание, курица или яйцо? - мы с Сабанеевым сформулировали так:
- Материться или молиться? - вот в чем вопрос.

И мы его решаем. То есть мы выбираем и то, и другое. Пока гром не грянет.

Сколько раз уже думал я за последние годы: как Ты нас терпишь? Вот что мне удивительно.

Елховникову о своем видении Сабанеев ничего не рассказывал, я тоже не говорил, но Славе Некрасову - я рассказал подробно. Слава тоже засомневался:
- Все-таки почему ты уверен, что это черт?
- Житие такое, Слав. Помнишь фильм про Ивана Васильевича? 'Житие мое... Какое житие, пес смердячий?..' Нам покаяние нужно, а тут что? Охоту, говорит, надо бросать, это грех. Смердячее житие - не грех, а охота - Божий дар - грех! Ну какая Божия Матерь? А вот черти в святом виде - это пожалуйста! Теперь только идиот ничего не знает о духовном мире, грешники в астрал как на прогулку ходят - ты погляди, сколько их, Слав! Экстрасенсы-астрологи-маги-медиумы-чародеи-колдуны-целители-ведьмы-бабки-шаманы-махатмы-гуманоиды-инопланетяне: имя им - легион! Но нам-то зачем? Святая Русь - одна, Церковь - одна, и в ней еще, слава Богу, учат, как их различать, этих духов, этих гуманоидов и все эти параллельные миры. А он даже святому Трифону не помолился, у него птичек стрелять - грех, а вот у святого Трифона, покровителя охотников - это не грех! Но за Яську, Слава, как не помолиться, это ж как за ребенка, вот тут я не понимаю!
- Умом Россию не понять - сам говоришь. Яся, кстати, как?
- Выздоровела, слава Богу.
Так вот сидели мы и разговаривали с моим другом Вячеславом Некрасовым поздней осенью в охотничьем домике, вместе в последний раз, и не знал я, что этот раз - последний. И не сказал я ему нашу самую главную тайну, опять не нашел я слов и не шепнул ему, как шепчет мне о ней каждое утро мой Шмель.

Яся, слава Богу, жива и здорова. А Трэська - растолстела как сарделька. А почему - об этом, господа охотники, в следующем сезоне.

Да, чуть не забыл. У нас появилось еще одно чудо, зовут - Санта, а хозяина - Роман. Приживутся ли они в нашей компании и что из этого будет - поживем, если Бог даст, и увидим.


ЭПИЛОГ

Умер наш Слава Некрасов двадцать третьего февраля, в третьем часу ночи. Возможно, я и ошибаюсь, но именно в это время я проснулся, как будто кто меня толкнул или тронул за плечо. Неожиданная жалость охватила душу и не дала мне спать - Слава Некрасов уже неделю лежал в больнице, ему было очень тяжко, я это знал, но такого чувства, как в ту ночь, никогда не испытывал. Конечно, я просил нашего Создателя об исцелении, рассказывал Ему о нашей сорокалетней дружбе, о нашей охотничьей компании - пятнадцать человек собиралось вокруг костра в былые годы, и вот, нас остается лишь половина. Конечно, я и благодарил - за молодые годы и за чистые воды, за синее небо и березовые рощи, за тайное тепло и благодать - незримое горнее вино, что собирало нас у костра. Этого вина почти не осталось в мире - везде торжествует эгоизм, а у нас оно еще есть, пусть и на донышке, но есть.
- Исцели его, если можно...

Но сердце мое болело не переставая и я понимал, о чем хочет сказать мне Бог. Утром я позвонил и узнал, что Слава умер. Андрей Подковкин говорил о ремонте, который Некрасов зачем-то затеял при его слабых сосудах, жена говорила о плохих лекарствах и нарушениях режима, но это, я уже знал, не главное, потому что решали - там.

Отпели мы его в церкви под Шатурой, в Андреевских Выселках. Народу осталось немного, близкие и друзья, долго ожидали священника, стояли кучкой, в церкви как чужие. Только Михалыч заинтересовался иконами и я показывал ему великого князя Владимира, архангела Михаила и святого мученика Трифона. Михалыч говорил на русском языке и свою затасканную б. после каждого слова не вставлял.

Гроб мы засыпали золотым песком - кладбище оказалось на песчаном пригорке, с одной стороны - сосны, с другой - березняк, а с третьей - поля.

В августе мы со Шмелем будем искать на этих полях дупелей и коростелей и опять будем печалиться и вспоминать. Шмель-то, думаю, не будет печалиться, а мне - не уйти.

Однако, похороны вспоминаются без горя. Не было почему-то большого горя, а было как-то светло. Светло было.

И шутка Михалыча - шли с кладбища - тоже была к месту.
- Бабы на работе обсуждают - одна: отчего умер, не старый еще? Вторая: от вина, от чего ж еще? А я им говорю: знаете, бабы, вот ходил я по кладбищу, всё обошел, все надписи прочитал и везде написано - от родных и близких, от друзей, от администрации, а от вина - нигде не написано.

Упокой, Господи, душу раба Твоего, друга моего.

Я-то с ним не расстаюсь и не прощаюсь, нет. Ничего не рассказал еще я о своих золотых друзьях, не допил я еще свой охотничий хмель и не спел еще славы нашему Создателю.

edit log

vetdoctor
5-7-2017 11:41 vetdoctor
Гениально,но на мой взгляд, очень грустно. И у меня друг умер не так давно.Тот самый Валерий,который всё пытался научить нас в этой теме правильному литературному восприятию.Охотник до мозга костей. учёный,преподаватель ВУЗа,легашатник.Глупо умер в 70 лет.Отравился угарным газом в своей собственной бане.Но не будем огрустном.Спасибо Женя, за очередную повесть о смысле охотничьей жизни,бытие нашем к сожалению, не вечном и конечно же, об охоте.А я всё жду операции,да никак не кладут по медицинским показаниям.То лейкоцитоз,то сахар поднимается, то ферменты не устраивают хирургов. Но надеюсь и жду. И что-то не пишется вовсе,настроения нет. Зато прочитал и на душе полегчало.Спасибо!
AV63
5-7-2017 12:07 AV63
В очередной раз очень душевно. Спасибо!
Alex196
5-7-2017 12:39 Alex196
Женя!
Все никак не мог сформулировать впечатления. Даже за обедом сегодня жена спросила, что со мной? Говорю - думаю. О чем? О своем...
Без обид. Говорю сугубо свое мнение. Если не согласен - твое право. Ты - автор. В целом, как твой Михалыч - тяжело получается сформулировать мысль без не нормативной лексики. Начало - где про ваши политические разногласия, Сталина и танки - читал буквально по слогам, чтобы ни словечка не пропустить. Так читал, пожалуй, только "Маленького принца" Экзюпери и Василия Макарыча. И простит меня Шукшин, но сейчас Евгений Бычихин, по-моему, оказался посильнее. Ну, и конец совершенно такой же. Насчет тонкостей легашачьей охоты и того, что может увидеть и понять только легашатник... Вот тут есть сомнения. Если читатель не поймет, то просто устанет. В общем, общее мнение такое. Ты задал с самого начала чрезвычайно высокую планку сам себе. Я обалдел от ее высоты. Самое трудное, по-моему, что с самого начала. Когда финал идет на подъем - это намного легче. А когда и увертюра, тогда надо уже все под эту планку держать. В общем, опять-таки, сугубо мое мнение - как говорил Леонид Гайдай: "Главный инструмент режиссера - это ножницы!". Ну, ты понял, о чем я. Но начало и конец не трогай. Ни единого слова. А так, я просто в ...Ну, Михалыч знает!
Бычихин
8-7-2017 15:22 Бычихин
Спасибо за высокую оценку, господа охотники.

Игорь Валерьевич, сочувствуем тебе всей душой вместе с охотницкой женой - теперь можем понять, потому что сами в болезнях. Но, ты говорил, Игорь, подагра? Разве нужна операция?

edit log

ромул
10-7-2017 10:29 ромул
Спасибо Бычихин, как за нашу компанию читал!Все так,все правильно,Благодарю.
vetdoctor
10-7-2017 10:46 vetdoctor
quote:
Но, ты говорил, Игорь, подагра? Разве нужна операция?


С подагры вроде бы началось.А окончаиельный диагноз артроз тазобедренных суставов,асептический некроз головок бедренных костей.Сопутствующие сахарный диабет второго типа,атеросклеротическая болезнь сердца,ишемическая болезнь сердца. Требуется тотальное эндопротезирование обеих тазобедренных суставов.Жду очереди на квоту+чтобы не было противопоказаний.А тут то сахар высокий, то ферментация не подходит, то лейкоцитоз после гриппа. Да ну на...про болезни.Лучше про охоту и собачек.
Юра-Харви
13-7-2017 22:03 Юра-Харви
Уважаемый vetdoktor поправляйтесь поскорей,ждём Ваших рассказов!
Желаю Вам чтобы поскорее и успешно сделали операцию и выбраться на охоту!
С Уважением!
ромул
14-7-2017 12:04 ромул
quote:
Изначально написано Юра-Харви:
Уважаемый vetdoktor поправляйтесь поскорей,ждём Ваших рассказов!
Желаю Вам чтобы поскорее и успешно сделали операцию и выбраться на охоту!
С Уважением!

Присоединяюсь!Будь здрав Боярин!

СергейМ1972
8-8-2017 20:41 СергейМ1972
Всем привет. Давно тут не был... ((
vetdoktor - поправляйтесь обязательно... Очень жду Ваших новых рассказов...
СергейМ1972
16-10-2017 20:38 СергейМ1972
Что же нет новых рассказов? Ветдоктор, как Ваше здоровье?
Бычихин
28-12-2017 20:05 Бычихин
Господа охотники, с наступающим Новым годом вас и Рождеством Христовым.

Вот новый рассказик - кусочек нашей со Шмелем охоты.


НЕБЕСНЫЙ БАРАШЕК

О бекасе мало охотничьих песен. О дупеле - поют: дупелиные луга, дупелиные места и даже - дупелиный рай! О вальдшнепе - здесь и говорить нечего - соловьиные и журавлиные напевы. А про бекаса как-то не очень слышно. Сергей Тимофеевич Аксаков в своей солнечной книжке спел ему песенку, поставил его на первое место среди красной дичи - из-за трудности добывания - и всё. Больше я почему-то ничего не припомню. Может быть, еще Михал Михалыч Пришвин его отметил - и стремительный его взлет с 'чмоканьем', и полет - 'на веселых коленцах'.

А бекас - есть. Не так много, как во времена Аксакова или Пришвина, но есть. Причины его уменьшения понятны - мелиорация и цивилизация. Ему просто негде жить.

А он - живет! Весною в любезной моей Шатуре вылетает он на вечернюю тягу чуть раньше вальдшнепа и крутится над поляной до самой темноты, а утром, едва растают ночные льдинки, просыпается наш небесный барашек и играет над весенними лужами среди лугов и полей, веселый и неутомимый.
Весною - не стреляем, он выводит птенчиков на пару с самочкой, поэтому - нельзя. А осенью...

В шатурских тростниках, среди многочисленных карьеров, канав, карт и проток, где бродил я со своим спаниелем в золотые мои годы, сколько раз бывало: вылетит он как стрела - дернешься следом, смахнешь с плеча ружьё, вскинешь, а он уходит зигзагами - бах-бах! - как в копеечку. А ведь мы еще в юности учились сдергивать ружье с плеча и стрелять навскидку и хорошо знал я от Пришвина, что нельзя стрелять его на виражах, пытаясь догнать стволами - нужно просто подождать, пока он выпрямит свой полет - нет, всё забывалось. Взлет, зигзаг, дуплет - ни пуха, ни пера. Редко, когда он порадует.

Бывали годы сухие, озера и карьеры мелели, по берегам обнажались грязи и бекасы собирались на них стайками. Ни подойти, ни подъехать. Один сорвется, крикнет - и вся компания, дружно, за ним. Тут уж ничего не поделаешь - видит око да зуб неймет. Другое дело - грязи с кочками, с мелкой осокой, с травой - тут-то он и таился, наш веселый реактивный мячик. Идем, бывало, со спаниелем - мой Шмель Второй был большой любитель всякой мелочи, - лезем не спеша по грязи, я стараюсь по кочкам, а ушастому все равно, он прет напрямик на запахи, и вот тут, на чистинках, ожидая взлета и перехода его зигзагов в прямолинейный полет, тут уже: стук - есть!

И понимаешь, почему стрелок по бекасам называется снайпер. А потом, ощипав и приготовив, понимаешь, почему Сергей Тимофеич готовил их в промасленной бумаге непотрошеными. Мы со Шмелем готовили их на сале, в сковородке на углях.

Столик под березками посреди болота, костерок, чайник на рогульках, сковородка с длинной ручкой на пять бекасов и Шмель, слупивший мисочку и выпрашивающий добавки. Ему достаются шейки и головки. Хоть и разогнал он несколько штук вне выстрела, но ведь и обыскал все кочки, и не пропустил ни одного, а уж за последнего подранка - эх, так и быть, кусочек грудинки. Он ловит его на лету и облизывается.

- Что ж ты глотаешь, как крокодил? Ты на языке подержи, насладись, Аксакова вспомни, а ты... поросенок ушастый...

Ушастый поросенок умильно глядит на хозяина и за второй кусочек обещает вспомнить и Аксакова, и Пушкина с Онегиным.

Теплый погожий август, березовое шатурское солнышко, спящий на телогрейке спаниельчик, кадильный дымок от потухающего костра - счастье моё охотничье...

В мокрые годы всё бывало по-другому - известные нам кочки и грязи в воде, а бекас - на лугах и пастбищах, возле луж, у коровьих следов и в тракторных колеях.

Помню одну огромную лужу на лугу за деревней - штук сорок бекасов собиралось вокруг нее по утрам. При подходе дружно взлетали - все и сразу. На третье утро я привязал спаниеля к мотоциклу, помахал у него перед носом хворостиной - чтобы оно не выло безумно хотя бы пять минут - и на брюхе пополз к луже.

Добыча начала подниматься метров за пятьдесят, однако, как мне казалось, не все сразу. Перед лужей я резко вскочил и... Ни единого. Я пошел вдоль берега и тут самый последний, молоденький и глупый как этот мой охотничий метод, вылетел метрах в двадцати и после третьего виража упал в воду.

Орущий на привязи спаниель, грязное пузо, вода в сапогах, лягушка в кармане - и маленький тощий бекасик в награду. Да уж. Рассказать шатурским лосятникам - умрут от смеха и удовольствия.

В лето две тысячи семнадцатое от Рождества Христова мой курцхаар Шмель Третий открыл свой четвертый сезон, а я отметил свой юбилей - сорок лет охоты в Шатуре.

Лето, к сожалению, выдалось холодное и для дичи тяжелое. Перепелки в Подмосковье не пели вообще - ни в Шатуре, ни в Кашире.

Безденежье (из-за стройки-пристройки) и болезни (по грехам, для смирения и в силу возраста) привели к тому, что открытие на болотную мелочь мы со Шмелем пропустили и только после начала утиной охоты выбрались в луга.

Увы, первый наш луг оказался не кошен, а на втором - один-единственный дупель, да и того мы благополучно спороли.

Не стал я ни ругать, ни стыдить - Шмель остановился сам, оглянулся на меня и всё понял. Что ж, ведь собаке четыре года - она всё понимает. Так думал хозяин. Собака думала иначе. Тормознув перед слетевшим дупелем и поглядев на молчащего хозяина, она включила форсаж и через пару минут возле маленькой лужицы спорола пять бекасов.

Веселая их эскадрилья поднялась в воздух, дружно выполнила противозенитный маневр и ушла в небо.

- Что ж ты такое делаешь? Что ж ты делаешь, а?! - этот невыносимо горький, этот грубый, хотя и цензурный крик полетел над полями и перелесками и затерялся среди болот и лесов. Небо, милосердное небо, сжалься над нами!

Лопоухая скотина, получив нагоняй и придя в себя, послушно притормозила и пошла как учили - то есть работая чутьем, а не ногами. Однако и следующая стойка оказалась неудачной - Шмель стал, но едва я сделал к нему несколько шагов, как пара бекасов выскочила из свежей колеи и махнула от меня вне выстрела.

Следующая стойка - и опять они взлетели далеко от Шмеля, а от меня - еще дальше. Троечка реактивных истребителей.

И я не знал теперь, что делать. Видит око...

Взяли вторую половину луга и пошли к машине - теперь по ветру. Пес, как и положено, начал закладывать круг, чтобы зайти на меня против ветра.

На третьем кругу он вылетел к луже с кочками и некошеной травой и перед ним, без всякой стойки, поднялись четыре или пять бекасов. Один из них полетел точно на меня и после выстрела упал.

Перед нами была еще одна заманчивая лужица - ну, думаю, Шмелек, давай, дружочек, авось... И милосердный авось не прогневался - пара бекасов прошла недалеко от меня и после дуплета один из них, сверкнув белым брюшком, упал на зеленую травку.

Из мелиоративной канавы на краю луга вытоптали крякву - ягдташ потяжелел и приобрел солидность.

На следующий день я ходил только по ветру - полтора десятка куличков, сердитых и недовольных, разлетелись от нас во все стороны, но, увы, лишь один пролетел на дальний выстрел, да и то - промах.

Отводили душу на утках, но что это за дичь для легашатника? Нет, она, конечно, нужна, она, конечно, хороша и без нее никуда, но для настоящего, для благородного легашатника... Поэтому по ночам, если приложиться внутренним ухом к сердцу, слышался некий вой, может быть, и не вой даже, но скулеж такой, жалоба такая святому Трифону: 'стоечек, ст-о-о-ечек...'

Пару выходных дней радовал коростель, радовал и курцхаар, вышибающий его из травы, но скулеж не прекращался.

Отпуск в этом году мы со Шмелем взяли в конце сентября, надеясь, во-первых, на последнего пролетного коростеля, во-вторых, на вальдшнепа - хоть и слабая, но надежда была, а в третьих, на куропатку.

На куропатку была основная надежда.

Обманула! К началу октября мы поняли, что кургузая курица нас обманула, наши охотничьи души стойками не напоила и наш четвертый сезон со Шмелем Третьим - скуден и беден! И мой юбилей - сорок лет охоты в Шатуре - скуден и беден!

Смиряться или роптать - выбора не было, точнее, выбор был сделан уже давно, поэтому я лишь благодарил Бога, что две моих болезни оказались - пока - не к смерти, стройка худо-бедно шла, куропаток мы, хотя и немного, пощипали, а уж уток - на вечерних тягах, не очень-то и стараясь, мы наколотили их десятка два. Взяли и троечку ондатр - приварок Шмелю. Золотая осень, тихие воды, березовый простор и синее небе - Богородице Дево, радуйся!

А прислушаюсь к сердцу - скулит, собачий сын.

Не обращая на него внимания, догуливаю последние свободные деньки и тут замечаю, что охота моя меняется. Горечь в душе - уменьшается, золота в лесах - прибавляется, но главное в другом.

30 сентября Шмель делает три стойки по вальдшнепам. Первый уходит кустами, по второму я бью через ветки - промах, а третий вылетает у Шмеля перед носом - песик даже вздрагивает - и уходит по прогалу меж высоких стволов. И после выстрела - падает в золотую и бурую листву.

1 октября мы поднимаем еще двух и одного из них - добываем.

Я начинаю обыскивать все подходящие места. И хотя никогда не попадал я Шатуре на большие высыпки - наверное, слишком много у нас подходящих для вальдшнепа мест, - но иногда пару-тройку за утро находить удавалось. Если терпения хватало.

У одного небольшого болотца среди зарастающих колхозных полей было подходящее для пролетного вальдшнепа мелколесье, я его никогда не пропускал и 2 октября мы отправились туда.

Вальдшнеп - один-единственный - был и ушел через мелятник под мой салют. Из кустов поднялись несколько уток и, истошно крякая, погребли за вальдшнепом. Замечаем, что маленькое болотце в этом году совсем не маленькое, а несколько гектаров залитого водой кустарника, мелиоративных канав, кочек, тростника и полян с высокой рыжей травой.

Тут же поем славу шатурскому бобру - шатуряне говорят 'бобёр' в единственном числе - бобер построил плотину, бобер затопил лес - мы поем славу этому великому бобру, заряжаем пятерку в нижний ствол и четверку в верхний и идем вытаптывать уток. Пара чирят шмыгает через мелятник - я даже не успеваю снять ружья. И тут у Шмеля из-под носа выскакивает бекас. Без стойки. Я определяю, откуда дует ветер и от души ругаю любимого песика. Песик отмахивается и шлепает по мелководью дальше. Перед ним поднимается еще один бекас - я бью пятеркой - мимо.

И тут меня осенило. То есть и сюжет, и законы жанра, и вся классическая литература требуют, чтобы тут меня осенило. Но я вам скажу откровенно, господа охотники: ни хрена меня не осенило. Я поплелся вдоль канавы дальше и еще два бекаса благополучно улетели от нас по своим делам. Обругать любимого песика в этот раз не удалось - ветер дул нам в попу и придраться к собаке не получилось.

Может быть, вы думаете, господа охотники, что тут меня, наконец, осенило? Честно сказать, не до конца. Я перезарядил ружье на восьмерку в нижний и пятерку в верхний и опять упрямо полез вдоль канавы. Метров триста или четыреста - пусто. Травища и кусты по берегам - надо возвращаться. Вернулись к мелководью. В мелятнике перед островком грязи Шмель стал. Вылетел бекас - пара виражей - стреляю и он падает. Шлеп-шлеп-шлеп - где-то в кустах - и вот он, мой пес с толстеньким долгоносиком в зубах.

И только тут меня осенило. То есть дошло - передо мной лежали десять гектаров подтопленного бобром мелколесья и его облюбовал пролетный, а, может быть, и наш местный, бекас. И сидит он довольно крепко.

Плохо одно - ивняк, березняк, тростник, Шмеля не видать, станет - придется лезть к нему в кусты, и стрелять - тяжко.

Еще пара стоек - без выстрела, потом несколько подъемов без стойки - не стрелял. Не стрелял, потому что мы ведь не просто так, мы легашатник, то есть высшая каста и из-под лаптя не бьем. Нет, спаниель, конечно, дело другое, а из-под легавой - нет, благородство не позволяет. Такие вот горделивые мысли, господа охотники, крутились в моей голове и полтора десятка бекасов благополучно разлетелись от нас в разные стороны. Из-под стойки нам достался один.

По дороге домой я разглядывал добытую парочку и уже другие мысли крутились у меня в голове. Нет, бекас, конечно, крупный, упитанный, но практичная охотницкая жена со сковородкой... а на двоих хотя бы штучек восемь... нет, Шмелек, не поймет она нашего благородства.

На второй день, едва растаял утренний иней на траве, мы были у болота. Благородные мысли - не стрелять без стойки - по-прежнему владели нашим сознанием.

Двинулись краем воды против ветра - солнце в глаза, ветки, паутина и Шмель - шлеп-шлеп-шлеп - где-то в кустах. Иногда покажется и опять - шлеп-шлеп. Наконец, тишина. Долго, может, минуту, может, больше. И опять - шлеп-шлеп-шлеп - вылезает, и не просто так, а с докладом: пошли-де, я нашел дичь.

Только я в кусты, а бекас в это время со звонким криком взлетает над мелколесьем, и пошел от нас - на веселых коленцах. А потом обернулся и кричит:
- Эй, вы, олухи Царя Небесного! Не взять вам меня никогда!

Ладно, думаем, это первый блин, погоди, кузнечик! И пошли дальше - шлеп-шлеп, и - через канаву. А хозяин как же? Хорошо, бобер бревен напилил везде, отыскал я подходящее, перелез, а Шмель, собака такая, обрадовался почему-то и полетел краем кустов, и тут же - два бекаса, прямо из-под его лап - и в небо! Стал, собачий сын - и получил! Повесил буйную голову и сидит. И опять получил.
Теперь пошел осторожно, чутьем как хоботом заводил - давно бы так. И вот - стойка. Кочки, грязичка на границе убывающей воды, мелкая травка. Подхожу - вылетает - пара виражей над мелятником - жду - стук - есть!

Путь к следующей красной добыче оказался нелегким - два или три подъема без стойки, несколько стоек в кустах и мои напрасные попытки подойти на выстрел и попасть в этот мелькающий мячик через заросли. Наконец, отличная дальняя стойка на чистинке и точный выстрел.

Следом за этим - сюрприз. Шлеп-шлеп - Шмель по мелководью. И стал. Подхожу среди редких березок - он уходит вперед, и опять стает. Подхожу - опять уходит. Понимаю, что бекас - бежит. Как-то не похоже это на бекаса, обычно он сразу вылетает. Но мало ли... Продвигаюсь за Шмелем и вдруг вижу впереди, в кустах, нашу бегущую дичь. Явно крупнее бекаса. Коростель? Почему по воде? Погоныш, наверное. Но уж больно здоров... Неужели ондатра? С чего бы ей скакать по мелководью... Шмель между тем подбегает к канаве, переплывает на другой берег, туда-сюда - и возвращается. Нету...

Идем дальше и через полсотни шагов картина повторяется - стойка, потяжка, беготня по воде. Гоню-подгоняю и курцхаар скачет как спаниель - и вот какая-то довольно крупная птица поднимается из кустов и садится на небольшую березку шагах в пятнадцати от меня. Сидит, крутит головой и смотрит на Шмеля.

Не пойму, что за птица, для погоныша крупновата, для сойки - расцветка не та. Нет, думаю, надо стукнуть и глянуть, а то умру от этой таинственности. Сорок лет охочусь, всех, казалось, знаю, а тут... Прицеливаюсь ей под кепку, чтоб не разбить - стук - падает.

Подбираю, разглядываю - вроде погоныш. Но уж больно здоров. И ноги - у нашего обыкновенного погоныша - зеленые, а у этого телесного цвета. Говоря по-аксаковски, бланжевые.

Пришлось дома энциклопедию открыть, а потом и в интернет зайти. Пастушок! Еще раз изучил всё их семейство: пастушок, большой погоныш, малый, погоныш-крошка и камышница. Водяные куры. Мои спаниели часто их гоняли, и очень горячо, иногда с лаем и пинками. И если погоныши - зеленые ноги - взлетали часто, то другие - нет, только мелькает в канаве, но уходит - по воде. Стукнешь его по головке, потом станешь ощипывать - жирный, хотя весь в черном пуху. Неэстетично. Неэстетично, но вкусно.

С легавой не очень просто гонять этих курей, особенно если собака тужит.

Шмель мой в этот день почти не тужил, я тоже в этот день не тужил, однако на следующее утро наши благородные мысли изменились.

Бекаса не убывало, отпуск заканчивался и легашатник опять начинал подскуливать. Скептический взгляд жены на нашу добычу тоже делал своё дело.

И мы решились изменить благородным принципам и стрелять как получится. А чтоб никто не обвинил нас в жадности, вот, мол, эти хапуги бекасов мешками изводят, под наше новое мышление мы подвели философскую базу - бытие определяет сознание. Так нас учат наши материалисты, поэтому бытие и виновато во всем. А мы невинные овечки и невинные барашки...

Составили план - если Шмель стает в зарослях, я захожу вперед, отыскиваю местечко почище и даю команду вперед. Или ко мне. Все равно. Авось, налетит.

То есть мы не просто так собирались их колотить, а по науке и по плану.

Метров через двести от края Шмель сделал первую стойку. Бекас выскочил и начал закладывать вираж - отпускать было некуда, мелятник стоял стеной и я ударил снайпа на вираже. Он упал. Я запомнил сухую березку без вершинки и пошел помогать Шмелю.

Искали добычу долго - шлепали по мелководью, обнюхивали кочки и кусты, прочесывали траву - добыча как провалилась.

Повздыхали, поохали, но - делать нечего - пошли дальше. Через полсотни шагов - опять стойка. Подхожу - Шмель идет на потяжках краем болотца, в рыжую траву, в кусты и опять на мелководье. Вчерашний погоныш! Больше некому - никуда он не улетел. Бегает как олень. Скачем следом и мы - как пара гнедых - крики 'давай-давай', брызги во все стороны, ветки по глазам - нет, дали круг чуть ли не сто метров и опять, вижу, оказались у березки со сломанной вершинкой. Шмель убегает краем воды в кусты, а я успокаиваюсь и останавливаюсь передохнуть.
Через пару минут пес мой, вижу, возвращается, а во рту у него - ёлки-палки - добыча! Поймал! Ну ты, говорю, Шмелек, даешь, ну ты, брат, молодец. Брат и молодец открывает пасть и оттуда вываливается - бекас! Живой, только кончик крылышка перебит одной дробинкой.

Идем дальше.

Шлеп-шлеп-шлеп по мелководью... Шлеп... И тишина. Так. Теперь работаем по плану - захожу вперед, выбираю местечко почище, становлюсь - и во всю глотку: "впере-ёд!" "Шлеп-шлеп..." И вот он - бекас! Шпарит на всех парусах и прямо на меня: стук - есть!

Второй бекас вылетает в сторону Шмеля и уходит без выстрела. Третий проходит далековато, но я все-таки стреляю - мимо.

Следующая стойка в чащобе - выскакивают сразу два и облетают меня с двух сторон, выбираю правого - есть, пытаюсь догнать стволами и второго - нет, мелькает среди золотых березок и пропадает.

Один взлетает из-под лаптя - ружье с плеча, бью навскидку - мимо. Из мелятника тут же выскакивает Шмель, в глазах вопрос.

- Всё-таки, - говорю, - Шмелек, грустно без стойки, стоишь ты там в дуреломе, ни приготовиться мне толком, ни тобой полюбоваться, грустно это, дружочек.

Шмель выслушивает хозяйскую речь и, не пройдя сотни шагов, стает на чистинке. Перед ним кочка, а за ней полянка с рыжей травой, бекас выскакивает из-за кочки и закладывает свой коронный зигзаг. Я жду, пока ему надоедят его понты и стреляю. Шмель находит его в траве и, подбрасывая во рту, подает.

Выходим к чистому болоту - около гектара мелководья, а в конце - глубокая мелиоративная канава, так называемая магистральная. На другом берегу - две бобровые хатки. Собачий сын переплывает канаву, тут же забирается на крышу и пытается раскатать бревна.

- Он тут, давай стукнем!
- Дурачок ты, - говорю, - он нам такое болото организовал, а ты... тут молиться надо, святого Трифона просить, чтоб наши деревенские его не стукнули. Одного, конечно, взять можно, второй не бросит такие угодья и пару найдет, но мы - не будем. Бекас дороже. Или ты не согласен?

Шмель, похоже, согласен со мной - он слезает с хаты, поднимает ногу на свежий березовый пенек и переплывает через канаву обратно.

Поворачиваем назад, ветер в зад и Шмель закладывает круг. Однако здесь, в зарослях, круг толком не заложить и я не очень-то надеюсь на удачу.

Проходим мелководный бобровый залив и в самом конце курцхаар стает - изогнувшись буквой 'г'. На меня одновременно глядят правый ореховый глаз и короткий хвост - жаль, что не взял фотоаппарат! Бекасик поднимается между нами и без всяких понтов тянет над кустиками. Стреляю - и он падает, маленький и тощий. Должно быть, из позднего выводка, зря и стрелял. Шмель подает - изо рта торчат одни лапки, беру его в руку - гаршнеп! Маленький, конечно, но совсем не тощий! И золотистые полоски на голове, и золотые перышки по спине - расцветка такая же, как у бекаса, только перышки не белые, а золотые.

Каждый раз, глядя на эту птичку, мне почему-то вспоминается одна интересная икона, называется 'Ангел златые власы' - там у ангела такие же витые золотые волосы. Не знаю, откуда у меня такие ассоциации.

И еще мне представляется: вот создает Господь этого гаршнепа, укорачивает ему клювик, раскрашивает золотом его перышки, потом глядит на него - и улыбается. А потом, после потопа, когда Он благословляет людей употреблять в пищу мясо и раздает охотничьи таланты, Он глядит и на нас со Шмелем - ведь для Бога и тысяча лет как день вчерашний! - глядит Он на нас и тоже улыбается.

А иначе откуда же это переполняющее душу счастье, неужели от маленького гаршнепа?..

Жена, встречая нас на крыльце, уже не насмешничает, потому что гаршнеп, пастушок и восемь бекасов как раз укладываются на две ее сковородки. Вдобавок я старательно расписываю ей каждую птичку: это бекасы - небесные барашки, это пастушок - бланжевые ножки, а это гаршнеп - златые власы.

Через два часа мы с ней сидим за столом, угощаемся жареной дичью и любуемся деревенской осенью. А Шмель - спит.

Уезжая из Шатуры, охотники опять тоскуют - они всегда тоскуют о своей охоте! И не знают они, что в этом году их охотничий сезон только начинается - будут им еще и вальдшнепиные высыпки, и куропатки.


Вот, господа охотники фотографии к этому рассказу. К сожалению, не очень. Тут бы, конечно, нужен Butch2006 с его мастерством, а у меня слабовато получилось. Тем более, новый фотик еще толком не освоил.

click for enlarge 1707 X 1280 264.1 <BR>Kb


click for enlarge 1707 X 1280 284.5 Kb

click for enlarge 1707 X 1280 202.2 Kb

edit log

Lissss
29-12-2017 08:31 Lissss
спасибо, Евгений, замечательный рассказ! С наступающим Новым годом Вас, успехов Вам в 2018м на литературном поприще и и в охотничьих делах (то есть "ни пуха, ни пера") !
AV63
29-12-2017 09:26 AV63
Спасибо, у Вас очень душевные рассказы, порой до слезы. Здоровья Вам и охотницкой Жене! С наступающим.
Alex196
29-12-2017 09:40 Alex196
Женя! Как будто и с меня все писал - как под копирку мои охоты. Лето было холодное, оттого в наших краях такие охоты не по логике, а по парадоксу. Хотя, охота - она всегда, скорее, по парадоксу, нежели по логике. Зато учишься видеть мгновения и радоваться мгновениям, а не мешкам с мясом.
Блин, надо тоже заставить себя написать что-нибудь. Было пару мгновений.
С Новым годом. Будь здоров, дорогой!
Степан31
29-12-2017 11:13 Степан31
Ну наконец-то! Заждались)
Бычихин
30-12-2017 00:34 Бычихин
Спасибо за добрые слова, мужики, надеюсь, следующие рассказики будут получше!

Еще одному писателю намекаю - Надо заставить себя написать что-нибудь - описать пару охотничьих мгновений!

А Vetdoktor - молчит, хоть бы словечко о себе самом.


P.S. Вот, господа охотники, через неделю послесловие к рассказу. Случайно разглядывая в интернете водяных кур, вдруг понял, что застрелил я не погоныша, как думал вначале, а пастушка - недаром его кривой клюв меня смущал! Проверил - точно, пастушок. Их семейство называется пастушковые, но погоныши нашей полосы - чуть меньше пастушка, даже есть погоныш-крошка с бланжевыми ножками, а камышница - эта больше, с чиренка. И носики у них - короткие, как у коростеля и перепелки, а у пастушка по сравнению с ними длинный, да еще и кривой. Он мне и раньше попадался, да я его за погоныша считал. В общем, век учись, дураком помрешь. А поскольку эти курочки ребята очень скрытные и попадают под выстрел редко, всегда было мне интересно их добывать. Со спаниелями это не трудно, а вот с курцем за четыре сезона только одного погоныша да вот пастушка, и пока всё.

edit log

Бычихин
24-2-2018 14:01 Бычихин
Вот, господа охотники, новый рассказ.

ШМЕЛЬ ПЕРВЫЙ, РУССКИЙ СПАНИЕЛЬ

1. ДЕТСТВО
В конце девяностых годов моя охотничья жизнь текла как полноводная река. Из столицы мы с женой переехали в Подмосковье, оформили участок, отремонтировали дом, развели с любезной моей тещей сад и огород и у окошек посадили вишни. В трех минутах - станция с электричками, в получасе езды - Москва. Обойдя со спаниелькой Чармой окрестности, обнаружили недалеко от дома овраг, в нем - ручей и проточный пруд, дальше - лесок, а за лесом - Рождественское поле с перепелками и коростелями.

Не забыл я и о духовной стороне. В те годы товару на религиозном рынке было - на любой вкус. Баптисты и адвентисты, кришнаиты и свидетели иеговы, экстрасенсы и колдуны. Порча и сглаз, нло и полтергейст, целительство и ясновидение. Мою душу тоже тревожили непонятные видения и несколько лет жаловался я Богу, пока не надоел Ему мой скулеж и не вывел Он меня из этого леса домой. К тому времени Святая Русь уже поднималась из руин и действующий храм оказался недалеко. А в нем - батюшка.

Доход нам приносила уверенная торговля моей жены - здесь я выступал на вторых ролях и поэтому располагал временем. Рифмоплет - еще одна моя страсть - кропал свои вирши, а охотник...

Двести километров наездил я по угодьям в сезон девяносто девятого года, исследуя новые места у Великого озера. Старушка Чарма уютно сидела в рюкзаке у меня за спиной, новенький мопед рычал как барбос и уверенно таскал нас через любые грязи. Мы стояли на вечерних тягах, смотрели, откуда и куда они летят на кормежку, ночевали у костра, а на следующий день опять отправлялись в угодья и понемногу копили своё богатство - утиные местечки.

Чарма шла десятое поле, у неё слабело чутьё и тем же летом мы с женой побывали на выставке. Лай, шум, гам, праздник и счастливый туман в голове. Спаниели и курцхаары, пойнтеры и сеттеры, лайки и гончие, дратхаары и ягды... И где-то здесь они, два веселых живчика - родители моего будущего охотника.

Здесь и Ефанов, старый наш заводчик, - указывает нам с женой на черно-пегого чемпиона Карата, ворчит в свои восемьдесят, недовольный новым поколением кинологов - смешивают-де у русских спаниелей и линии, и масти и неизвестно, что из этого выйдет. А мне - нравится, мне почему-то всё нравится - и наше лопоухое разноцветное племя, и спаниелисты, и кинологи. До сих пор у меня хранится старый телефонный номер ныне покойного эксперта спаниельных наук Владимира Рогача - как память о тех временах.

А в доме уже приготовлен уголок юного охотника и остается лишь подобрать ему имя. Сижу на крыльце, вспоминаю собачек Пришвина, Дриянского, Олега Волкова, наконец, открываю Сабанеева и - длинный список кличек. Одна страничка, вторая - нет, ничего не ложится на сердце. И вдруг, в самом конце, мелькает - Шмелёк!

- Жена! - кричу, - Лида! Иди скорей сюда!
- Господи, что ты вопишь?..
- Знаешь, как его зовут?
- Ну?
- Его зовут - Шмелёк! А подрастет - Шмель!
- Хм... Мне нравится.

Осень проходит в охоте и в ожидании, а в январе невидимый ангел, пролетая мимо созвездия Гончих Псов, вспоминает о русских спаниелях и улыбается - потому что нельзя не улыбнуться, вспоминая этих собачек, - и вот, в одной доброй московской семье молодая спаниелька приносит семь маленьких теплых комочков.

Через месяц наши комочки превращаются в хулиганов, мутузят друг друга, бегают, лопают, писают и без конца теребят собственную мать, так что она уже не выдерживает и прячется от них в другой комнате.

Берем благословение на покупку собачки, договариваемся о встрече с владельцами и приезжаем. Хозяева - Виктор и Галя - приглашают в квартиру. И вот, перед нами картина: небольшой холл, в центре коричнево-пегая мамаша, в углу - лампа с абажуром, под ней - вольер, а в нём - они! Двое воюют за пустую плошку, двое дерутся, парочка гоняет мячик, а один пытается уснуть в уголке, но у футболистов именно в этом углу основная борьба за кубок.

Хочу кобелька, самого сильного, потому что много лет мне было жаль мою Чарму, с тяжелой кряквой в зубах пробивающую шатурские тростники. Родившийся первым обычно и бывает самым сильным, но здесь они все, кроме девочек, одинаковые. Очень нравится мне один из драчунов, черно-пегий, с белыми пятнышками на боках - вот он ловкой подножкой бросает своего противника на татами - болевой прием, соперник пищит и колотит лапкою по ковру. Первым, правда, родился не он, а другой, черный как жук, лишь с небольшой пежиной, один из вояк за пустую плошку.

Я вспоминаю, как Чарма когда-то выбрала меня сама - пришла и улеглась на мой тапочек - и думаю: Господи, вот бы и теперь так!

Между тем щенки наигрались, зевают и собираются укладываться. Наклоняюсь в вольер - пахнет молочком, гляжу на песика с белыми пятнышками и шепчу ему: 'Ты - мой Шмелек? ты - мой дружок? скажи мне...' Нет, он совсем не реагирует и проходит мимо. За ним идет черненький, тот, что родился первым - смотрю ему в глазки и опять: 'Ты - мой Шмелек? ты - мой дружочек? Скажи мне, пожалуйста...' Песик останавливается, трогает меня маленьким теплым язычком за нос и идет дальше. Сердце моё прыгает...

Дома он первым делом писает на пол, потом оглядывается по сторонам и весело направляется к лежащей на своем матрасике Чарме. Чарма угрожающе ворчит, я показываю ей кулак, а песик растерянно садится на пол. Из другой комнаты появляется кошка - малыш опять веселеет и бежит знакомиться - увы, и здесь нас не любят. Песик явно огорчён и я уже собираюсь взять его на руки, но тут из-под кровати вылетает еще одно создание - выгнув дугой хвост и изображая из себя грозного снежного барса, оно останавливается и боком, боком начинает пятиться. Мгновенно всё поняв, с радостным воплем Шмелёк бросается к новому другу и они пропадают под кроватью. Через пару минут оттуда выкатывается чёрно-белый клубок и начинает скакать по дому, разбрасывая игрушки, двигая стулья и взвизгивая то по-собачьи, то по-кошачьи.

Напившись молочка, они засыпают в охотничьем уголке и приготовленная хозяином колыбельная песенка о синих озерах и березовых рощах остаётся неспетой.

Открываю, наконец, родословную. У Чармы было семь чемпионов в четырех коленах, а здесь - три, но, прочитав еще раз, замечаю, что отец у нас - Карат. Карат! - тот самый красавец, на которого указывал наш старый заводчик Ефанов. Значит, его благословение - и на второй моей собачке. И это почему-то - очень приятно.

Через месяц раскрывается характер нашего песика и я вижу, что главная черта моего будущего охотника - доброжелательность. Проявляется она очень ярко. Собираемся мы, например, обедать. Ставлю перед ним мисочку. Первым подходит Барсик. Это понятно - лучший друг. За ним является старая кошка - спаниельчик садится и с удовольствием наблюдает, как лакает она. Подходит Чарма - ей тоже охотно уступают место и терпеливо ожидают очереди. Ни раздражения, ни обиды. Однажды тёща поправляет ему мисочку - он тут же отстраняется и приветливо машет хвостиком.

- Откушайте, - говорю, - мама, будьте любезны!
- Спасибо, - улыбается теща. - Надо же, какой хлебосол...

Этой своей добротой и черной одёжкой он напоминает мне маленького монашка. Похоже, он и жить собирается по-монашески: никому не досаждать, никого не осуждать и всем - моё почтение.

В конце апреля я привожу ему с охоты утиных и вальдшнепиных крылышек для будущей поноски - тут же стянув одно из них из пакета и разодрав его на отдельные перья, мои казаки-разбойники превращаются в индейцев.

В мае сажаем огород, получаем нагоняй за беготню по грядкам и между делом изучаем команды.

В конце месяца я делаю из крыльев поноску и мы выходим со Шмельком в лес. Молодая крапива, кусты, ельник - куда бы ты ни забросил, хозяин, нашу дичь, везде она будет найдена и доставлена к твоим ногам!

Он приносил поноску, отдавал мне ее в руку и улыбался.

На следующий день нам предстояли морские учения. Когда-то Чарма, впервые влетев в воду, страшно перепугалась и я теперь осторожничаю: вначале, думаю, покажу ему ручеек, потом мелководье, а уж потом, через день или два - глубокий пруд и болото.

В качестве учительницы берем с собой и старушку Чарму. Приходим к ручью. Покуда наша преподавательница что-то обнюхивает на берегу, ученик весело влетает в ручей и начинает носиться по мелководью, размахивая ушами и радуясь брызгам.

Брошенную в воду поноску он тут же находит и приносит хозяину. Что ж, идем дальше.

Пруд. Чарма подает поноску - показывает как это надо делать, Шмель стоит на берегу - смотрит. Бросаю поноску чуть дальше - ученик, стараясь опередить учительницу, сломя голову бросается в воду и первым приносит добычу. Что ж...

Болото. И опять юный талант - на радость его педагогам - на высоте.

День третий. Учения в горах. Находим здоровенный овраг - крапива, крушина, ельник, малина, рябина, а на дне - ручей. Шваркаю сверху поноску и ученик отправляется вниз. Ищет, с трудом выбирается наверх, подает и весело скачет вокруг - давай еще! Повторяем - и два, и три - и вдруг я вижу, что наша 'дичь' повисает на небольшой елочке. Песик ее замечает, прыгает и пытается снять - не тут-то было! Так, думаю, и что мы будем делать? Останавливается, поджимает ногу как маленький сеттер на стойке и задумывается. Потом оглядывается - меня нет. Еще секунда на раздумье - и наверх. Неужели позовет? Вот он прибежал: крутится, оглядывается - и опять вниз. Зовет! Спускаюсь следом за ним в овраг - меня ведут к елочке и начинают на нее прыгать: вон она, дичь наша, хозяин, вон она!

Июнь. Утро. Наше учебное Рождественское поле - в цвету. Орет коростель и бьет перепел. Чарма поднимает перепелку, она садится недалеко и я начинаю подводить Шмелька. Бегает, топчется, поднимает и: никакой реакции. Ничего не поделаешь: охотничья страсть еще не проснулась.

Приходится ждать, но времени мы не теряем и начинаем учиться челноку. Прием известный: прячем в траве поноску, заходим против ветра и вместе с учеником изображаем челнок. Чарма тоже участвует в нашем деле и скоро наш первоклассник начинает работать сам.

На следующий день - опять челнок, но уже без Чармы, потому что она копушка, любит искать низом, а я не хочу, чтобы Шмелек перенял ее манеру.

Трудимся мы старательно, учимся охотно и на второй день уже отлично летаем по полю, и ловим на лету ветерок, и понимаем жесты, и без труда находим, и весело подаем. И готовы играть в эту игру без конца.

В середине поля - островок мелколесья, возле него орет коростель. Идем, ищем, топчем, науськиваю, помогаю - поднимает - хвалю! Останавливается и смотрит на меня. Мальчик мой, это она, это дичь, это то, что нам нужно! Хм: А зачем оно нам?..

На третий день, дождавшись утреннего ветерка, опять отправляемся в поле. Идем на поводке мимо станции - на асфальте голуби. И вдруг - резкий рывок! Ага. Значит, вчера оно нам не надо, а сегодня мы, значит, от страсти готовы поводки рвать и на законы плевать? Понятно.

Возле островка мелколесья тот же коростель - поет-распевает. Ищем, поднимаем и улетаем следом за ним. После ужасных криков хозяина - тормозим. Этот коростель, кстати говоря, сослужит нам великую службу - когда бы мы ни пришли, утром ли, или в обед, в самую жару, стоило нам чуть подождать - его звонкое 'дрык-дрык' неизменно раздавалось над полем. Учись - не хочу. Коростель получает имя 'Шаляпин' и становится нашим главным учебным пособием.

Единственное, на что я строго обращаю внимание - ветер. Если ветра нет - никакой учебы. В результате окажется, что мой Шмель будет пользоваться только верхним чутьем и лишь в редких случаях, при полном безветрии, нижним.

На четвертый день, когда он три раза подряд выгоняет мне из кустов Шаляпина и поднимает пару перепелок, я понимаю, что ученик у меня талант и учить его нечему. Ты просто скажи мне, хозяин, что тебе нужно - и всё! Ладно.

Приезжаем в Шатуру на рыбалку. Вывожу из гаража мотоцикл, открываю рюкзак и говорю: давай залезай! Он категорически отказывается. Чарма это делала с большим удовольствием и я уже настолько привык к этому, что даже слегка раздражен. Как хочешь, говорю, бегай следом, раз тебе нравится.

Километра через полтора останавливаюсь - дай, думаю, еще раз попробую, все равно ведь надо учить. Открываю рюкзак, хлопаю по нему рукой - и они тут же с удовольствием туда залезают. Лучше плохо ехать, чем хорошо бежать!

За всё это время я его ни разу не наказывал, никак не было повода, а ведь собака должна знать палку - как мальчишка ремень - это обязательный момент воспитания. Кнут и пряник!

Наконец, повод нашелся. Сам я тогда ночевал у нашего бывшего охотоведа Михалыча, а Шмеля мы оставляли в гараже Саши Залескина. Там жил наш старый спаниель Дик и стояли два мотоцикла, места было в избытке, и я сделал Шмельку из овчинного тулупа шикарную постель - отдыхай и радуйся!

Ночью, около двенадцати, он завыл. Поселковые псы тут же подхватили - и сонный поселок стал ворочаться в своих постелях и материться. Я вышел, отругал - он успокоился. Перед рассветом он опять завыл. Я отыскал у гаража ветку и крепко его хлестнул - один раз, но этого оказалось достаточно. Шмель всё понял, а его хозяин, как потом выяснилось, получил в подарок не просто хворостинку, а волшебную палочку! Стоило мне потом сломить любую веточку и помахать ею - игры, проказы и капризы тут же прекращались и я видел перед собой умного, послушного и веселого служаку, готового по первому приказу в огонь и воду.

Впрочем, он не боялся и хворостинки - едва я ее выбрасывал, он тут же ее находил, играл с нею и проказничал как ни в чем не бывало.

Мы жили охотой, дышали одной страстью, служили друг другу и делили всё пополам.

Вот этот песик, а слева хозяин, которого он выбрал.
........................... click for enlarge 1707 X 1280 219.2 Kb


ШМЕЛЬ и его друг Барсик.
............................ click for enlarge 1707 X 1280 206.9 Kb


Вот такие мы выросли красивые к охоте.

.......................... click for enlarge 1707 X 1280 314.1 Kb



2.ПЕРВАЯ ОХОТА
Открытие утиной охоты пропускаем - суматоха и канонада нам ни к чему. Через пару дней выезжаем - Саша Залескин с огромным баулом вещей на мотоцикле с коляской и я со Шмелем в рюкзаке - на одиночке.

Оставляем позади Великое озеро, поворачиваем налево и вот она, приглянувшаяся мне березовая роща у Развилки. Перед нами Острый мыс - множество карьеров, торфяных полей и зарастающих тростником карт, ивняк и березовое мелколесье, канавы и протоки, редкие сосновые гривки и островки.

Роща встречает нас тишиной, метровым слоем торфа под ногами и темно-синей водичкой круглого карьера, на берегу которого мы и облюбовали местечко для лагеря. Саша ставит палатку, а мы со Шмелем строим себе шалаш: каркас из тонких березок, сверху два слоя пленки, внизу ветки и травяная перина, пара овчинных тулупов и густой березовый дух внутри. Шмелю - нравится!

Костер, котелок, дымок, запах горелого торфа, чай с брусничным листом, тушенка с хлебом - обед. После обеда Сашка, как заядлый рыбак, тут же привязывает к палке леску и начинает купать червячка - через полчаса в целлофановом пакете крутятся десятка полтора небольших ротанчиков - значит, на ужин у нас будет жареная рыбка.

Нас со Шмелем, конечно, все эти рыбацкие русалки и рыболовные кикиморы не привлекают - нас волнует только богиня Диана!

Заряжаем ружье - на выстрелы он уже не обращает внимания - и уходим по бровочке между карьеров - осока и тростник по берегам, а в воде - старые корни и пни.

Нам нужна уточка - именно утку прежде всего хотелось бы мне показать моему песику! Слышал я звон, будто первая добытая дичь и бывает у собаки самой любимой. А наша любовь - утиная охота, поэтому - всё по плану.

Тропа петляет в березняке, по торфу, поросшему брусникой, идет вдоль берегов с тростником или осокой и опять - ивняк, торф, брусника, подберезовики, болотные травы, моховые кочки, зеленая клюква, вода и пеньки.

Наконец, поднимается утка - стреляю и она падает точно в середину карьера. Шмель все отлично видит, я посылаю его в воду и он отправляется за первой в своей жизни добычей. Подплывает к утке, тыкает ее носом и... поворачивает назад! На мои вопли 'подай, подай, мой мальчик, не бойся и пр.' - никакой реакции. Вылезает, отряхивается - посылаю опять, бросаю палочки, лезу сам - глубоко - спаниель мой подавать не хочет.

Кряква между тем начинает шевелиться, поднимает головку и бочком-бочком уплывает в тростник. Стреляю туда опять, посылаю - нет, собачка моя работать отказывается. Вот это да! Тот, который понимал меня с полуслова и выполнял любую мою команду с улыбкой - и вдруг такое! Чем она его оттолкнула, непонятно.

Ладно, идем дальше. Надо, думаю, добыть и дать ему потрепать, авось из моих рук попробует разок и пойдет.

Поднимается чиренок и уходит вправо на берег - отлично. Стреляю, но вместо падения на берег этот свиненок планирует и шлепается на чистой воде. Захожу в воду покуда хватает сапог и опять посылаю Шмеля.

Плывет, толкает чирка носом - и опять! - поворачивает к берегу. Ё-моё!

Не знаю, что делать: раздеваться и плыть среди корневищ и всякой зеленой шмары - дело к вечеру - что-то совсем не хочется. За кряквой бы еще ладно, а тут какой-то мелкий, прямо скажем, худой и дохлый, прямо-таки совсем не аппетитный чиренок - нет, лучше уж завтра его поищем. Нагло успокоив совесть, возвращаюсь в лагерь.

Саша сидит у костра. Пара здоровенных карасей шкворчит в масле на сковородке.

- О! Вот это рыбалка!
- Да что там, всего пара: - Сашка, конечно же, недоволен - двадцать лет его знаю, такой характер.

Рассказываю про нашу охоту.
- Надо было дать ему потрепать!
- Не хотелось купаться. Все равно странно, Саш - он понимает, а почему-то не делает.
- Хм... А ты знаешь, как раньше кузнец выбирал ученика? - Сашка закуривает, устраивается поудобней и продолжает: - Бегают ребятишки в кузню и все просят постучать. Он разрешает, они стучат, искры летят, всем весело - а один в сторонке стоит. Смотрит. Они наиграются и им уже не интересно, и никто уже не приходит. А этот - приходит. И молча смотрит. А кузнец наблюдает. А он - ничего не просит. Просто смотрит. Понимаешь?
- Не понял...
- Он одним видом наслаждается! Железо, огонь, окалина, запах кузницы - он душой это впитывает, и ему достаточно просто смотреть. И только потом, может, через месяц, он попросит инструмент. Это и будет мастер... Вот, может, и Шмель так. А ты его торопишь.
- Не знаю. Разглядеть-то он мог хорошо - на чистом было. Но ведь это собака, Саша?
- А откуда мы знаем?

Вечернюю зорьку стоим недалеко от лагеря, у небольшого карьерчика, заросшего кувшинками и водяным просом. Утка, однако, идет стороной, одна часть в сторону Великого озера, одна - в сторону Карасова. Одиночки и парочки рассаживаются и по нашим карьерам, но на выстрел - ни одной.

Возвращаемся в рощу, пьем чай, из сырых березовых поленьев складываем долгоиграющую нодью и засыпаем под августовскими звездами.

Утром, не дожидаясь ветра и солнышка, отправляемся на охоту. Влажные метелки тростника, легкий туман над болотами и вороны в небе.

Спаниель бежит впереди, а мы с Сашкой топаем следом. Наконец, у широкой канавы, чуть ли не из-под носа у Шмеля, поднимается: но не утка, а водяная курица. Стреляю - и птица падает метрах в четырех от берега.

- Гут, - говорит Сашка. - Доставай.

Срезаю длинную березку и вдруг слышу:

- Погляди на Шмеля!

Оглядываюсь: Шмель стоит на берегу как сеттер на стойке и не отрывает глаз от дичи, а когда оборачивается - глаза у него горят темно-фиолетовым огнем.

- Видал глазищи? Погоди с березкой. Давай посылай!

Посылаю - он прыгает в воду и уплывает. Камышница лежит на воде кверху лапами, Шмель подплывает к ней, и в это время она дергает лапкой - прямо ему по носу! Пес тут же ее хватает - и на берег.

- Хвали, хвали! - говорит Сашка, достает из кармана кусочек сахару и дает Шмелю. Тот отворачивается - не до угощений нам теперь, господа охотники!

Ну а дальше... Дальше - обыкновенное чудо: маленький лопоухий ученик, утром едва прочитавший по складам 'ма-ма', к вечеру без всякого труда поднимается к вершинам охотничьего мастерства. Я-то собирался идти с ним путем Сальери, то есть учить, натаскивать, объяснять и бранить. Нет! Пришел Моцарт, сел за фортепьяно, задумался на минутку, а потом опустил руки на клавиши - и запела Вселенная.

До обеда мы настреляли шесть уток - Сашка ныл и жаловался на плохую стрельбу - Шмель отыскал всех, играючи и с улыбкой. Отыскал он и вчерашнюю добычу - подранка-селезня и чисто битого чирка.

Отдохнув после обеда, наш рыбак ушел искать проточную канаву для своих мерёд, а мы со Шмелем отправились обследовать новые места. Два погоныша, бекас и маленький куличок-черныш стали нашей добычей.

На вечернюю зорьку отправились на Карасово озеро - топкие берега, заросшие тростником и осокой, а в середине, по всем мелководьям, водяной рис. Около двух тысяч уток собирались сюда после заката в свои вечерние кафе, рестораны и бары.

Накачали двухместный 'нырок', бросили на борта две доски, уселись друг к другу спинами и отправились в рис, метров за двести от берега. Шмель, опираясь передними лапами на баллон, исполнял роль впередсмотрящего.

- Бинокль бы ему дать...

Минут через пятнадцать пошла утка - парами, тройками, стайками и стадами по сотне штук. Они сваливались со всех сторон и рассаживались в рисе.

Стрелять собирались так: каждый со своей стороны, и если сбивает, не отрывать глаз от места падения, иначе в однообразном поле риса их не найти. Второй по команде гребет.

Первым начал Сашка, а рабом на галерах оказался я. Не вставая со своего сиденья и толкая меня спиной, Санек уложил три утки подряд.

- Стрельба у них не идет, всё они плачут...

Санек посмеивается. Четвертую утку он только подранивает, она тянет к берегу и скрывается не фоне соснового островка.

- Упала?
- Вроде упала, да как ты ее там найдешь?..

Наконец, налетает кряква и с моей стороны, стреляю - падает. Не отрывая глаз от длинной рисины, командую Сашке. Шмель вертится на месте и волнуется. До сих пор мы подбирали дичь сами и обходились без него.

Подплываем к высокой рисине - утки нет. Похоже, подранок. Делаем круг - нет. Сумерки и тишина, от берега - небольшой туман. Шмель по-прежнему вертится, гремит когтями о тугой баллон, ловит какие-то запахи и неожиданно прыгает в воду.

- Чегой-то он?
- Не знаю, Саш. Сам, без команды. Я ничего не вижу.

Между тем наш пёсик уплывает все дальше и дальше и теряется в рисовом поле. Минуты становятся резиновыми и превращаются в вечность. Нет и нет. Сердце начинает сжиматься.

- Cаша, что делать? Не заблудится?
- Не должен, голоса наши услышит, если что...

Сидим. Ждем. Нет и нет. Уже почти темно.

- Да что ж он так долго? Не утонет?
- Спаниель? Да ладно тебе...
- Может, покричать?
- Да мы и так не молчим, а звук в тумане сам знаешь, как разносится. - Санек поправляет под собой сидюшку и закуривает.

Опять ждем. Ночь, тишина и звуки кормящихся уток. А его нет и нет. А я уже готов кричать и плыть неизвестно куда. Наконец, - слава Богу! - из риса появляется черное пятно. Шмель. С кряквой в зубах.

О том, с каким чувством я поднял его в лодку и какие словечки шептал, прижимая к себе мокрое тельце, об этом, господа охотники, умолчу.

В темноте вылезли на топкий берег. Саша начал собирать и укладывать лодку, а я решил прогуляться к сосняку.

- Пойду всё-таки, посмотрю для очистки совести, вдруг она с краю упала.

Приходим к сосновой гривке, посылаю его искать, и он уходит. Черно-пегий, почти черный, он сразу растворяется в сосновой темноте. Вначале кое-где потрескивают веточки, а потом всё стихает.

Звезды в небе, запахи смолы, вереска и болотных трав. Наконец, он приходит - с Сашкиной кряквой. Кладет ее к ногам и деловито бежит впереди.

Саша сидит на мешке с лодкой и курит.

- Нашел?!
- Ну. Минут пять не было, ушел в лес и всё, а вернулся и - вот...
- Надо же... первый день на охоте - и как опытный рабочий пёс. Сколько ему?
- Восемь месяцев.
- Хм...

На следующее утро делаем со Шмелем круг по карьерам - часа на четыре - стреляем, ищем и возвращаемся в лагерь. Залескин трясет вывешенную между березками небольшую сеть. В котелке десятка три черных как головешки ротанов, пять больших белых карасей и несколько разнокалиберных вьюнов.

- Ого!
- Щуки - ни одной, - Сашка, по обыкновению, недоволен.
- Я бы еще остался!
- Куда? Жара, вьюны уже заснули, дичь портится - нет, давай ближе к холодильнику.

Собираю и пересчитываю уток - восемнадцать штук: кряквы, чирки, свиязь, широконоска, красноголовые нырки...

- Смотри, - говорю, - Сань, все есть, даже шилохвость. Как будто Господь специально ему показывал всю нашу красоту.
- Серой нету.
- Серой - нету, она вообще у нас редкая.

Возвращаемся на поселок. Вечер, как обычно, встречаем на тяге, потом ночуем в землянке, а утром отправляемся в поле.

Три коростеля и перепелка - поле, небо и облака. Он приносит дичь к моим ногам - и улыбается.

Легко и радостно играть ему в нашу игру и весело бродить со своим богом в сказочной охотничьей стране!

Не знал я тогда, что только две осени будет отпущено нам, не знал и не мог представить, что сотворю я сам, своими руками, в начале третьей зимы.


В березовой роще у Развилки. В гостях у нас - Михалыч.
........................... click for enlarge 1707 X 1280 266.9 Kb


ШМЕЛЬ ПЕРВЫЙ - первый сезон.
.............................. click for enlarge 1707 X 1280 297.9 Kb

Продолжение следует.

edit log

Бычихин
25-2-2018 14:58 Бычихин
Продолжение.


Наша компания на открытии утиной охоты. Крайний справа - Саша Залескин.

............................... click for enlarge 1707 X 1280 235.0 Kb

ШМЕЛЬ ПЕРВЫЙ, РУССКИЙ СПАНИЕЛЬ

3. ПЕРВЫЙ СЕЗОН
Перелистывая свои записки, не могу не удивляться, сколько милости выпало на мою долю в те годы. Каждая моя способность - слесарь, торговец, плотник - всякий получил своё благословение. Даже огородник! Однажды теща, оглядев сад, веранду, теплицы и пузатую капусту на грядке, сказала:

- Наш садик - как зеленый рай!
- Так, - говорю, - а кто четыре года назад ворчал: вырубил участок, сделал пусты-ы-ню...

Теща улыбалась и разводила руками. Она давно уже была моей верной помощницей: кормила моих собак, гуляла с Чармой, помогала ощипывать дичь и даже произносила иногда совершенно невозможные для современной тещи слова 'мой дорогой зять'.

- Чудо, - говорю батюшке на исповеди, - теща хвалит. А у меня - самодовольство и тщеславие.
- Тёща - это не чудо, это милость Божия. Выражайся точно. А тщеславие - сам понимаешь...
- Как же быть?
- Дела - наша обязанность. Да и что особенного мы делаем? Дела - продолжай, а тщеславие - на исповедь...

Поэт тоже получил своё благословение - семь лет мы с охотником зарывали его талант в землю, чтобы он не мешал нам зарабатывать деньги и охотиться. Однако, талант оказался упрямым, получил в подарок новую болдинскую осень и откровенно балдел в окружении своих муз и пегасов.

Наконец, охотник, мой самый любимый и ласковый зверь, которому я отдавал большую часть своего сердца! Вдобавок к землянке и столику под елкой он приобрел новый шалаш в березовой роще у Развилки и к нему - сотни квадратных километров великолепных угодий любезной моей Шатуры, а если развернуться шире - любезной моей Мещёры.

Стелилась под наши колёса песчаная дорожка - бывшая узкоколейка, светило березовое солнышко и осыпали нас золотом осенние леса. Шмелек спокойно сидел у меня в рюкзаке и я подозревал, что он там попросту дрыхнет. Но однажды, когда у нас из под колес вылетел молодой тетерев, я услышал за спиной звонкое 'а-фф!' и понял: охотник бдит, не спит и держит хвост пистолетом.

В середине сентября отыскали мы с ним неплохую утиную дневку - около трехсот уток, сопровождаемых моим торопливым салютом, разлетелись от нас в разные стороны. Здесь классический метод охоты таков: оставляем дневку в покое и рано утром ожидаем их возвращения с кормежки. В наших местах этот метод не действовал - утки возвращались в полной темноте. Поэтому приходилось их ожидать сразу - четвертая или пятая часть, а иногда и добрая их половина, покрутившись над угодьями, возвращались на старое место.

Выбравшись на бровку, осматриваю местечко. Небольшое плёсо, густо обросшее тростником, справа - канава, а возле нее - высокий засохший куст ивы.

Шмель усаживается на рюкзак, а я, обломав лишние метелки тростника, кручу головой. Вытоптанные утками кочки и множество перьев на воде - сердце моё колотится.

Начали возвращаться, вначале чирки, а за ними кряквы. Выходят из-за тростника, снижаются над сухим кустом и, заметив меня, резко забирают вверх. Не приходя в сознание, отстукиваю десять или двенадцать раз. Ни одной! Утки делают перерыв, потом налетает широконоска и я, наконец, уговариваю ее упасть. Оборачиваюсь - и замираю: мой верный помощник лежит на рюкзаке и спит!

- Шмель! - от неожиданности я даже пугаюсь, - Что с тобой?

Он открывает глаз, поднимает голову и зевает.

- Ищи! - показываю рукой в тростник. Никакой реакции.

И тут до меня доходит. Что ж, некоторые собаки даже лают на своих хозяев за промахи! Меня презирали молча.

Нужно было срочно спасать положение. Я вспомнил нашего небесного покровителя святого мученика Трифона, перекрестился, потом оглядел свою стрелковую позицию: и всё понял. Стараясь уложить уток перед канавой, я напускал их как можно ближе и стрелял над сухим кустом, а до него - не больше пятнадцати шагов! То есть моя дробь летела пулей, я не приходил в сознание, и вот, после очередного промаха этот собачий сын потерял веру и отвернулся от своего бога.

Нужно было дождаться хотя бы одну, и нужно было не промахнуться.

Вернулась одиночка, пуганая и осторожная, первый круг сделала стороной, а на втором, почти не снижаясь, пошла на меня. На лучшее я надеяться уже не мог, поэтому, бросив стволы далеко вперед, ударил её в штык. Слава Богу! - она остановилась в воздухе и шлепнулась в канаву недалеко от нас. Я обернулся к Шмелю - он весело летел к канаве.

В начале октября в березовом мелколесье мы подняли первого вальдшнепа и стали регулярно обходить несколько интересных местечек - высыпок не находили, но парочку-троечку поднимали почти ежедневно.

Над Мещёрой стояла золотая осень, на озерах и в карьерах Острого мыса играла щука и наш компаньон Саша Залескин, не теряя времени, везде разбрасывал свои жерлицы и сети. Даже нам он вручил две сплетенные из медной проволоки мерёды и с тех пор Шмелек всегда привозил домой свежую рыбку и угощал своего лучшего друга Барсика.

Летели гуси, кричали журавли, облетали березовые рощи и шумели как золотое море пожелтевшие тростники. Саша ловил рыбу, а мы целыми днями бродили в поисках уток или вальдшнепов. Изучали места и к местным названиям прибавляли свои: Клюквенные карьерчики, Ближние и Дальние пеньки, Бобровые хатки. Понемногу у нас образовались путики, от одного утиного местечка к другому - на два, на четыре и на восемь часов. Уходя на дальний круг, брали с собой рюкзак и еду: хлеб, сухари, вареную утку или пару консервов и где-нибудь на берегу, на торфяной подушке у чистой воды, обедали.

В березовой роще, недалеко от нашего столика, жил еще один добытчик, из местных. Здесь у него была любимая сухая береза, которую он каждый день старательно дырявил. Кроме того, в березе была специальная расщелина - в нее он вставлял шишки и добывал из них семечки. Шмелек очень скоро заметил эту птичку и часто бегал смотреть на нее. Вернувшись после охоты и видя Сашку, перебиравшего сеть или чинившего мерёду, первым делом спрашивали:

- Дятел был?
- Был. Две шишки обработал.

Скучали без него. Хотя, казалось бы, что там у него за песня - простой барабан...

На вечерку выплывали с Сашей на Великое озеро, опять садились друг к другу спинами и стреляли не жалея патронов. Иногда много мазали, но Шмель теперь только улыбался. Порой добывали неплохо, то есть пять-шесть за вечер, а в основном - две-три.

Долгими осенними вечерами варили в своей роще шурпу и жарили рыбу. Шмелек, вылизав мисочку, уходил спать в шалаш, а мы с Сашей еще долго сидели и разговаривали.

Часто вспоминали нашу студенческую жизнь, первые бесшабашные и бессобачные охоты и всю нашу охотничью компанию - утятников, зайчатников, лосятников и рыбаков.

Волновала нас и политика - тяжко и обидно нам было в те годы за разрушенную нашу державу.

- Нет, - рассуждал Сашка, - я не понимаю: владеть половиной мира - и все продать за какие-то тридцать серебреников! Что это? Разрезать народ на части - и сбежать на Запад как последнее чмо! И зачем? Чтоб рекламировать какую-то дрянь!
- Иуда тоже Христа продал, а ведь был и казначеем у апостолов, и чудеса творил.
- Экстрасенсы, мировое правительство, шоковая терапия - откуда это?
- По грехам нашим, Саша! - я тогда уже семь лет ходил в церковь, был самым счастливым неофитом и всё объяснял просто.
- Какие у нас особенные грехи? У американцев, что ли, меньше грехов?
- Не знаю. Нам больше дано, больше и спрашивается.
- Да что нам дано такое?
- Да всё! Христос, Православная церковь, богатая земля, русская империя, широкая душа, крепкий народ! И не простой народ, а двуединый - и богоборец, и богомолец. Потомки обезьян и потомки Адама - поэтому и бьемся насмерть сами с собой.
- Да сколько ж нам биться?
- Да какая тебе разница? До второго пришествия! Что ты нос-то вешаешь как дятел?
- Сам ты дятел...

Надо сказать, что друг мой Саша Залескин на эту веселую птичку был совсем не похож. Скорее, он был похож на Есенина, особенно в молодости - открытое лицо, голубые глаза, светлые волосы, К сорока годам у него в душе затеплилась вера, но и родословная от обезьяны, крепко вбитая нам в школе, тоже его не отпускала.

- Теория эволюции - это вера, Саша! Наука здесь не при чем.
- Ты хочешь сказать: наука сама по себе, религия сама по себе?
- Нет. Наука теперь подтверждает религию. Генетика вообще всю теорию эволюции зарубила, потому что сколько лет ты ни бей по башке амебу, глаза на лоб у нее все равно не вылезут - ген не позволяет, не дает переходить одному виду в другой. Селекционеры создают гибриды, а они опять распадаются на свои виды, кинологи вяжут волков и собак, а в потомстве, от одной матери - опять щенки и волчата: Это генетика. Возьми другие науки, охотоведение, например. Эти что говорят? Выживает только популяция! Да хоть наш дятел - ему что нужно?
- Ну что... Мозги! Чтоб крыша от долбежки не съехала.
- Это да. У него, кстати, амортизаторы вокруг мозга, у других птичек нету, а у него есть. А еще ему нужна самочка, и чтоб яички умела нести, и чтоб близкородственных связей у детей не было, а еще короеды ему нужны, и шишки, и даже бактерии - чтоб какашки его перерабатывать. То есть ему целый лес нужен, весь и сразу. Ну а сам лес возьми? Опять целая система: микробы, бактерии, черви, насекомые, зелень, трава, деревья, грибы. И друг без друга они - не живут! Слышал такое словечко: геобиоценоз?
- Слышал.
- Ну вот. Где ж тут миллионы лет, если работает только вся система сразу? Тут как в Библии - шесть дней и будь любезен! Теперь дальше погляди: физики наши - долбили-долбили - а материи - нету, одна энергия. Плюс информационные потоки.
- Энергия тоже материя.
- Ну да. Они теперь вакуум материей называют. А что говорит нам религия? Мудрые китайцы, например? Есть две жизненные энергии, инь и янь, светлая и темная, одна в другую перетекает и всё. А индийцы? Материя - майя, род иллюзии. И наука теперь - подтверждает! Так что мы с тобой иллюзия, пучки энергии: проще говоря, два обыкновенных плевка, сидим тут под березой, плюнули - живи, раздавили - забыли.
- Невесело как-то.
- И мне невесело. Поэтому и нужен нам Бог и Спаситель - вытащить нас отсюда.
- А доказательств Бога, - разводит руками Сашка, - нет!
- Зря ты так думаешь. Ты что ж думаешь, сотворил Он нас, законопатил в это мироздание и бросил? И окошечка нам не оставил?
- Ну-ка, ну-ка про окошечко... поподробней.
- А придешь в церковь - узнаешь. И про светлые пути, и про информационные потоки, и про энергии. И про крест.
- Ну-у-у...
- А что тебе не нравится? Всю жизнь учимся. Ты сколько лет от студента до главного технолога шел, лет пятнадцать? Плюс пока директору другом стал. Теперь ваш завод развалился - опять придется! А тут думаешь на халяву. Эх, Сашка...

Эх, Господи... Не веселили его мои разговоры! Всё у нас было: грибы, ягоды, рыба, дичь, золотые тростники и синие озёра, охота, и собаки, юный Шмель и крепкий еще Дик, были у нас и семьи, и друзья - всё, от чего моя душа пела и благодарила Тебя! А его душа - унывала, и ничего ей было не мило. Что же это за тайна такая, Господи, и отчего я не доберусь до нее никак?..


4. ВТОРОЙ СЕЗОН
Второй сезон выдался сухим и утиную охоту открыли пятнадцатого сентября. Нашу компанию обслуживали два спаниеля: рыжий старина Дик братьев Залескиных и мой черно-пегий Шмель. Подранков не оставили - после тяги я обошел все наши позиции и за три часа отыскал десять крякушек и несколько чирков. Для соседней компании тоже отыскали парочку - заработали кусочек колбаски.

Возвращаясь к лагерю, заметили сидящего в кустах Виктора Залескина со стаканом в руке, и рядом с ним - Дика.

- Зря ты не пьешь, - убеждал Виктор спаниеля, - когда выпьешь, легче. Ты думаешь, мне твои утки нужны? Не нужны мне твои утки. И ты вот, тоже... осуждаешь меня. Или нет? Нет... ты любишь меня. Иди сюда ближе, давай выпьем!

Дик молча воротил морду от стакана, но от хозяина не отходил. Ругать Витьку было бесполезно и мы давно уже надеялись только на святого мученика Трифона, маленькую икону которого он носил в охотничьем билете.

После открытия опять отдыхали у Михалыча и его супруги Александровны - они давно уже стали нашими друзьями и всегда были рады и мне, и моей жене.

Отоспавшись и проводив хозяйку, опять возвращались к землянке и шалашу в березовой роще.

Шмель продолжал удивлять и радовать. Вытаптывая уток по картам, мы обычно ходили вдоль тростника и все наши собаки - Чарма, Дик, Рафик Шуры Некрасова или дратхаар Макс Андрея Дружкина - все плавали рядом с нами. Так же стал делать и Шмель. Я отсылал его на бровку, он уходил, но возвращался опять. Долго и нудно я объяснял ему, что умная и благородная собака должна обыскивать крепи сама и выгонять дичь на хозяина - бесполезно.

Помог случай. Или Господь, который часто скрывается под этим псевдонимом. В очередной раз, услышав мое нытьё об умной и благородной собаке, Шмель повернул к бровке и, не успев пробежать по ней десятка шагов, наткнулся на подранка. С лаем он выгнал его на чистую воду, я стукнул и довольный пёс доставил его ко мне. После этого он всё понял. Погоныши, камышницы, лысухи, подранки и сидевшие до упора кряквы - вся эти любители крепких мест теперь тут же выгонялись на чистую воду и я стрелял как на стенде.

Обладая дальним чутьем, он почти никогда не копался в набродах, но почему он так быстро находил дичь при полном безветрии, да еще упавшую от меня шагов за сто или дальше - этого я понять не мог. Помог опять-таки случай.

Однажды я забрался на высокий караван брошенного торфа, огляделся как орел - внизу блестела канава. Оттуда поднялась кряква, я ударил ее сверху вниз, она дернулась и, утянув от нас на край света, кирпичом упала в тростник. Шмель отправился искать, а я, думая увидеть что-то похожее на челнок, стал наблюдать.

Он ушел от меня метров на пятьдесят, выбрал какой-то одному ему ведомый ориентир и стал ходить кругами вокруг него. Кряквы не было. Он ушел еще дальше - опять выбрал какой-то центр и опять начал рисовать круги. Вот метелки тростника замерли, потом задергались - и вновь равномерно закачались, но уже по направлению ко мне.

- Шмель, скажи мне, пожалуйста, кто тебя этому учил?

Он помахивал хвостиком и улыбался - и хозяину, и Божьему миру.

Мы сидели с ним на торфяном караване, глядели на тростниковое море, на синеющее вдали Великое озеро и никого не было на свете счастливее нас.

Его спокойный и весёлый характер был для меня настоящей находкой. Никогда не позволял он себе увлечься и уйти от меня чересчур далеко по наброду - обязательно приостановится и оглянётся.

Вот он бежит впереди - неторопливо и деловито - и вдруг - запах! Дрогнул, повел чутьем, хвостик завертелся пропеллером, оглянулся нам меня: здесь она, здесь она!

- Стой!

И стоит. Только хвостик не может остановиться - давай же, давай, командуй! Теперь мне кажется, что я мог бы научить его даже стойке, как маленького сеттера или бретона, но почему-то не думал тогда об этом. Нам ведь и так было хорошо, и так всё понятно, а иногда - и весело, и смешно!

Вот ведет он меня к карьерчику, оглядывается, улыбается, хвостиком молотит: здесь она, впереди! Ружье наизготовку, подхожу осторожно, впереди водичка - так себе, мелкая лужица три на три. Встаю на кочку - нет ничего. Эх, ты, говорю, она улетела давно, а ты изображаешь тут... Он своё: щулится, прямо прыскает весь от радости - здесь она, здесь! Да нет тут ничего, иди сам погляди! Он прыгает в осоку и у него из-под носа с кряканьем вылетает утка. Стреляю - приносит. А ты не верил, хозяин!

Однажды он совсем огорошил меня - анонс! Анонс - дело легавой: стала на стойке, оглянулась - хозяина нет, пошла позвала. Но спаниель, у которого и стойки-то нет, так, только маленькая приостановка перед прыжком, и вдруг - приходит и зовёт!

Дело было так. В конце сентября в березовом мелколесье мы искали вальдшнепа, Шмель ходил челноком, а я, выбирая места почище, шел следом. Попалась канава, я пошел вдоль, а он переплыл на другую сторону и пропал из виду. Через пару минут - бежит! Прибежал и зовет - крутится, уходит, оглядывается. Я решил, что это чей-то подранок завис на кусте - утром в этой стороне стреляли, - перебрался через канаву и пошел за ним. Он ведет. Идем, идем - нет ничего, уже и мелколесье заканчивается, впереди просвет, водичка и чистый берег карьера. Выглядываю из кустов - на воде четыре утки, смотрю на Шмеля: крутится, щулится - здесь они, здесь! Ё-моё! До них - метров пятьдесят. Положим, он их причуял - ветер от них, но чтоб анонс?..

Эту четверку я подшумел и забыл бы, наверное, об этом, если бы подобный случай не повторился. Конечно, закреплять этот прием нам не было смысла, утка ждать не будет, но сам факт не мог меня не обрадовать.

Прожив два или три дня в шалаше, мы приезжали к Михалычу, я отмывался в бане, а Шмель отъедался и отсыпался в гараже.

На центральной улице облетали тополя, в парке золотились березы и кричали над лесами улетающие на юг шатурские журавли.

Осень! Печаль и тоска - никто не может уйти и спастись от тебя!

В октябре запил Саша Залескин и мы со Шмелем остались одни. Не было больше в нашей компании заядлых утятников - один уже умер, один уехал в Америку, а двое теперь поклонялись зеленому змию и охотились у магазина.

Теперь мы жили вдвоём, топили маленький костер и глядели по вечерам на огонь, а иногда садились на берегу и глядели на воду. В воде отражалось звездное небо и плавали между созвездий ондатры. Шмель замечал их первым, приподнимался и оглядывался на меня.

И всё-таки, в те долгие октябрьские вечера, и меня настигала печаль. Всё у меня было - и охота, и лучшая в мире собака, и угодья, и всё равно я не мог избавиться от печали. Справа от меня сидел мой Шмелек, а слева - моё одиночество. И не мог я понять своего сердца, как не мог понять до конца и своих друзей, и любимых своих поэтов.

'В минуту жизни трудную... одну молитву чудную...' - разливается он в юности как жаворонок в небе! А через несколько лет - совершенно другая песня: 'Печальный демон, дух изгнанья...' Отчего же так тянет тебя туда, в эту черную бездну? Отчего ты забыл обо всем и поёшь теперь песню нашему врагу, а не Тому, Кто пришел и умер за нас на кресте?

Еще один рифмоплет, и тоже мне не чужой. В юности: 'Господи, я верую!..' А через несколько лет: 'И молиться не учи меня, не надо, к старому возврата больше нет...' Почему нет? Она ведь не умерла, твоя светлая родина. А ты отвернулся - и в московские кабаки, к бандитам и сучкам, к большевикам и черному человеку.

И третий - тоже любимый! - кричит он в 'Калине красной': 'Господи, прости меня, если можешь!..' И кается, и плачет у разрушенной церкви, и опять просит: дай только срок! Какой же срок тебе нужен? Неужели ты не устал еще от этих угрюмых воров и пустых лицедеев? Сорок лет уже бродишь ты в этой пустыне, ты всю душу избил о гордыню, какой же срок тебе нужен, чтобы найти эту землю обетованную - Святую Русь? Скажи мне, ответь мне, не доводи ты меня снова до слёз!

Сволочи вы, сволочи вы, родные мои, вот что я вам скажу! И без вас мне жить нелегко, и с вами мне жить невозможно.

Остается мне только молитва. Но и молитва моя улетает, и она - не моя, эта жар-птица Небесного Царства.

И все-таки - милостив Бог! - не всегда она улетает, не всегда она растворяется без остатка. Иногда она оставляет мне на земле своё золотое перо и я поднимаю его и прячу его в своем сердце. И согревается моё сердце, и бегут от меня чёрные мысли, и утихают страсти. Светлеет душа и радуется березовой роще как маленький охотничий пёсик. И улыбается нам наша Мещёра - синими глазами своих озёр.


5. ПРОИСШЕСТВИЯ
В эту осень случилось у нас два происшествия, хотя и опасных, но закончившихся вполне благополучно.

Возвращаемся однажды со Шмелем после утреннего круга к роще, тащим на поясе селезня - вдруг сзади крик! Оборачиваюсь - вдоль песчаной дорожки мчится наш барабанщик дятел, орёт как невоспитанный попугай, а за ним - ястреб! Дятел дёргается на лету и почему-то никак не может нырнуть и спрятаться в березовую крону, а ястреб не отстаёт. Надо выручать - стреляю - и перепелятник тряпкой падает на дорогу. Шмель его обнюхивает, но подавать почему-то отказывается.

Развожу костер, ошкуриваю вчерашнюю ондатру, а заодно и хищника - не пропадать же добру. Шмель уже знает, что ондатра это не крыса, а диетическая пища, теперь будет знать, что и ястреб - это не ворона, а почти курятина.

Осыпается осенняя роща, от костра поднимается синий столб дыма и пахнет горелым торфом. Шмель отдыхает на телогрейке. Солнышко. Тишина.

Часа через полтора - стук. Ага. Жив, курилка! Идем смотреть. Сидит на любимой своей издырявленной березе, а в расщелине - шишка. Долбит. Вот он замечает нас, замолкает, потом выковыривает шишку, а сам прячется. Шишка падает вниз, Шмель равнодушно провожает ее взглядом, а я ее поднимаю. Возвращаемся к костру.

- Нет, ты не прав, - объясняю я Шмелю, - ты сам подумай: чем он нас может отблагодарить? Не короедами же нас угощать! А это - шишка, тут семена, можем сосну посадить в саду. А ты ему даже хвостиком не махнул. На вот, понюхай, отлично пахнет!

Шмель подходит, обнюхивает шишку и машет хвостиком.

Давно уже нет нашей березовой рощи, неизвестно, где теперь этот дятел, а его подарок почему-то не потерялся и до сих пор лежит у меня среди всяких охотничьих мелочей.

Утиный пролет в эту осень мы встречали вдвоем на Карасовом озере. Выплывали на двухместной резиновой лодке и стреляли. Одна-две за вечер. Таскать на себе пудовую лодку, надувать, складывать, возить ее на багажнике, прятать на день в тайник - и все ради какой-нибудь пары уток. Приглядывали новое местечко. Скоро заметили небольшой полуостров, над которым утки часто разворачивались перед тем, как рассыпаться по мелководью. В конце полуострова, на самом мыске, лепился небольшой куст ивняка, то если там даже топко, настелить берез - и вот вам стенд! Сказано - сделано.

Пришли пораньше, я нарубил берез и стал прокладывать тропку к мыску. Ближе к воде почва подо мной начинает пружинить, внизу, конечно, трясина, но слой травы под ногами достаточно крепок. Поднимаю сапоги повыше и не торопясь укладываю заготовленные березки.

Неожиданно у последней обламывается вершинка, и я тут же проваливаюсь по пояс - хватаюсь за куст ивняка, но предательский куст тоже начинает уходить под воду! Пытаюсь развернуться к берегу, дергаюсь и проваливаюсь уже по грудь.

И тут - страх! Темный, жуткий, панический. Тону! Это - смерть. Господи, это смерть!Господи, помоги!

То ли молитва была горяча, то ли Господь был рядом в этот момент, но паника тут же пропадает и голова делается ясной.

Так. Опустить под себя ружье, положить поперек ямы! Опускаю, опираюсь - нет, тонет, хотя и медленно.

Позвать Шмеля! Нет, он не вытащит такую тушу.

Господи, что делать? Так... Березка! Вот она, сломанная вершинка... на себя, нет! Отломилась совсем. Так. Так. Сделать крючок! Зубами... нож в воде на поясе... зубами! Теперь крючком, не торопясь, подтянуть боковую длинную ветку... за листочек, за почку, за веточку, теперь несколько веточек - в пучок, так. Держу! Не торопясь, потихоньку - к себе. Пошла! Теперь ее - под себя, опереться - держит! Мордой в жижу и по-пластунски - к другой березке. Вот она... Ф-ф-у-у... Жив! Жив, Господи. Теперь - ружьё.

Делаю хороший длинный крюк, делаю настил - а ружье, оказывается, уже наверху: травяная подушка и куст ивняка опять поднялись из воды и стоят как ни в чем не бывало.

Помню, как выжал одежду, продул и перезарядил ружье, помню, как промазал по налетевшей в темноте крякве - а благодарил ли Бога, не помню!

И только в конце ноября, когда на Карасовом озере утонул по первому льду какой-то рыбак и никто, - а было их человек тридцать - никто не успел ему помочь, только тогда моё сердце дрогнуло и я заказал наконец благодарственный молебен и поставил две свечки - одну за упокой рыбацкой души, а другую - за здравие охотничьей неблагодарной свиньи.

А Шмель обо мне не забывал никогда. Долгими осенними вечерами, когда я варил ему кашу, а себе шурпу, мой помощник, крепко уставший за день, обычно отдыхал в шалаше и в этих делах не участвовал. Без него становилось скучно.

- Вот, - затягивал я унылым голосом, - нету со мной никого, ни мисочку мне подать, ни словечка сказать. Хоть бы пришел кто-нибудь, - прибавлял я горечи, - развеселил бы, хоть бы какой-нибудь верный дружочек...

У шалаша шуршало, он вылезал из-под пленки, потягивался и усаживался у костра. Минута, другая, третья...

- Ну, всё, - говорю, - спасибо! Пришел, посидел. Поговорили. Спасибо.

Он поднимался, вежливо помахивал хвостиком и опять уходил в шалаш.

6. ПОСЛЕДНИЙ СЕЛЕЗЕНЬ

Так проходила наша последняя осень.
Я не хочу уходить оттуда.
Я не хочу уходить оттуда. Если б вы знали, господа охотники, как же я не хочу оттуда!

Стоим со Шмелем на утренней зорьке на небольшом карьерчике недалеко от Развилки. Идет пролет и они везде болтаются по угодьям. Вдруг да налетит. Но нет. Ночью кричали, свистели над шалашом, а в двух местах перекликались перед самым рассветом. Там и сидят. Но в каком месте точно - поди пойми.

Идем в уголок ближних пеньков - есть у нас там один уголок: Сегодня нам уезжать, а вчера мы топтали порядочно. Восемь тяжелых крякашей было в уголке. Семь оставалось. В этом месте по выходным бывают еще одни охотники, у них тоже спаниель - похожий на моего Шмеля. Но сегодня будний день и я один. И все-таки, уток нет. Видимо, вчера мы их основательно распугали и они поменяли место. Пролет - ничего их уже не держит.

Утро. Небо в легких облачках. Золотые березки. Багряные осинки. Зеленые сосенки. Желтые берега зарастающих карьеров. Запоздавшая ондатра торопится краем осоки и оставляет волну на воде. Паутина в росе. Небо.

А охотник - ждет. Всей душой... Поэт - в восторге, а охотник - ждет... Эх, если бы... Если бы ты появилась, птица моя поднебесная!

А я про себя думаю - это уж слишком. Рифмоплет, понятное дело, в восторге: золотая осень, любимое время. А этот, стрелок, тоже о своем. Прости меня, думаю, Господи, и так слишком хорошо.

И вдруг! Неизвестно откуда, из синего неба, неожиданно и незаметно сваливается на воду селезень! Точно на чистый карьерчик, в золотые берега. Изумрудная, уже полностью перецвелая его головка на тонкой шейке с белым воротничком качает тихие воды. Всё, как ты хотел, охотник!

Чувствую, у меня внутри даже дрожь от восторга. И даже страх. Страх, конечно - слишком близко Бог. Он исполнил мою просьбу. Он исполнил просьбу всех троих: меня самого, охотника во мне и Шмеля.

Кстати, а где Шмель? Шмель - нос против ветра - держит путь к карьерчику. Так. Охотимся, значит. Вот он оглянулся, я немедленно состроил страшную рожу и затыкал пальцем в сапог. Команда хорошо известная. Пожалуйста, говорит Шмель, как хотите, я могу и рядом. Вот он рядом, я опять тыкаю пальцем в сапог и даже ломаю для острастки хворостинку - дело серьезное.

Потихоньку, пригнувшись, крадемся - мимо зеленой кочки, мимо красной осинки, нам и нужно-то шагов двадцать для верного выстрела. Во-о-н у той маленькой золотой красавицы можно выглянуть сквозь ее листочки. Выглядываем одним глазком.

Старый матерый селезень в синей чаше воды, в золотых берегах, у туманного Великого озера. Не стреляй, охотник! Куда там... Красные лапки кверху. Шмель, без промедления, в воде, берет поперек туловища - и на берег.

Под маленькой золотой красавицей в бурой осоке лежит селезень. Шмель, вытирая шерсть, валяется в сухой траве. Ружье прислонить к березке - эх, не взял фотоаппарат! Кто бы мог подумать...

Возвращаемся к роще. Идем по моховой тропинке, а вокруг - золотые березки, зеленые сосенки, осока, тростник и чистые воды. Смотрю, смотрю - и как будто ухожу в картину, вливаюсь туда всей душой, в эти березки и сосны, в воду и отражение берегов. Тишина в моем сердце - тишина и прохлада в природе. Господи, спрашиваю про себя, это Ты? И вижу, и понимаю, что нет, это не Он, это просто очень глубокий образ природы - живая икона. Хм, наверное, у иконописцев бывает такое зрение, а у меня-то откуда? Чудо.

Нет, не чудо, батюшка не любит не точное слово. Точное слово - милость.


7. ЭПИЛОГ
В середине декабря я упустил его под электричку.

У платформы отстегнул поводок - и он убежал в кусты, а через минуту, играя, выскочил на рельсы. И тут - неожиданная, вне расписания, вылетела она из-за поворота на полной скорости - и засвистела. Он обернулся на свист и не услышал моего крика.

Черная когтистая лапа вырвала кусок моего сердца.

Семнадцать лет прошло после его гибели, а боль до сих пор не проходит. И боль, и вина. Наверное, и умру я с этой болью, и после смерти она останется во мне.

Но я не хочу плакать, ведь память о нем со мной, и до сих пор он меня учит и открывает мне тайны Божьего мира.

Я знаю теперь, что чувствует отец, потеряв сына. Я понимаю мать, бессильно опустившую руки у черной оградки возле креста. Я не люблю слово 'боженька' и никогда уже не слушаю тех, кто рассуждает о вере в себя. Можешь ли ты остановить поезд и вытащить из-под колес мое сердце?

Я знаю Того, Кто это может. Я тогда позабыл о Нем - и не позвал. Теперь я слушаю только тех, кто никогда не забывает о Нем, кто понимает, что такое крест, и знает, зачем нам боль и шоковая терапия. Я слушаю их сердечные речи и рана моя утихает. Я многое теперь знаю об этом.

И понять это помогло мне - горе, а счастье - не помогало.

Я не хочу печалиться, потому что Шмель мой всегда со мной - не стала его душа ни землей, ни травой, и не растворилась она в нирване. Я многое теперь знаю об этом. Не исчезает дух живых существ, и его душа - в Небесном царстве. Он ожидает меня там, и скоро мы снова встретимся. И радости нашей тогда никто уже не отнимет от нас, потому что будет новое небо и новая земля. А смерти уже не будет.

Я упаду на колени в райском саду, он оглянётся - и бросится ко мне, веселый и радостный! И обнимемся мы с ним крепко-крепко! И только тогда уйдет из меня моя боль.
Верую, Господи, помоги моему неверию...

Вот таким он остался в моей памяти.


............................................ click for enlarge 421 X 500 55.8 Kb

edit log

pioner68
25-2-2018 17:33 pioner68
спасибо вам за рассказы.
Степан31
25-2-2018 18:00 Степан31
Супер! Спасибо....
Alex196
26-2-2018 11:00 Alex196
Нормально, Женя.... Как же это все знакомо...У них с Флинтом даже рожи одинаковые. В смысле, выражения лиц.

edit log

aksa4ek
26-2-2018 15:46 aksa4ek
Спасибо! Душевно.
Бычихин
26-2-2018 21:58 Бычихин
Саша - Аlex196 - напиши мне на эл.почту, у меня к тебе дело, а то на Ганзе личка что-то не пашет.
Lissss
27-2-2018 09:24 Lissss
Евгений, душевно...сочно...с историческими фото....просто замечательно!
Юра-Харви
3-3-2018 17:12 Юра-Харви
Сегодня День Писателя!Спасибо Всем, кто пишет рассказы в этой ветке,особенно
Ветдоктору,господа, Ваши рассказы помогают пережить трудные жизненные ситуации,дожить до конца рабочего дня , дожить до начала весенней охоты !
Крепкого Вам здоровья,успехов, длинной охотничьей тропы!!!
Бычихин
5-3-2018 15:34 Бычихин
Спасибо и тебе, Юра, за добрые слова, и удачных охот с Харви. И заходите еще, будут еще рассказы, и про спаниелей обязательно.

edit log

Бычихин
6-3-2018 20:11 Бычихин
Вот, господа охотники, у меня есть и стихи про этого спаниеля.

СТИХИ
РУССКОМУ СПАНИЕЛЮ

Снятся этому спаниелю
Самые счастливые сны:
Луга, где живут коростели,
Болота, плесы, и мели,
И туманы утиной страны.

Охота светом сияет
В лопоухой его душе,
Он во сне, конечно, летает
И от радости громко лает,
Замечая птиц в камыше.

Он от радости и проснётся,
Загрустит: мол, поверил сну...
Не горюй, наша осень вернется,
Позовёт, и душа отзовется,
И уйдем мы в свою страну!

Бесконечные ждут нас просторы,
Там, в глубокой их тишине,
Голубые лежат озёра,
А утиные разговоры
Слышны и тебе, и мне.

Там летают птицы на зорях
Весёлыми стайками в небе,
Там туманы как тихое море,
Человек там не помнит горя
И не горюет о хлебе.

В той стране не бывает печали,
А если она и бывает -
Белый голубь из светлой дали
Прилетает и плачет с нами
И сердца наши утешает.

Что ж ты грустными смотришь глазами,
Разве ты не видишь, как Осень
Птицами, полями, лесами
Простёрла омофор свой над нами?
А ведь мы её об этом и просим.

НА СМЕРТЬ
ЛЮБИМОЙ СОБАКИ

Милый дружочек, охотничий пёс...
Место я выбрал у старых берёз,
Крестик из камушков выложил там,
Ну а цветочек вырастет сам...

Станет душа твоя
Землёй,
Станет душа твоя
Травой,
Будет она листвой лететь,
Будет она ручьём звенеть,
Будет она меня будить,
Ночью со мною слёзы лить...

Как успокою я душу свою?
Я оставляю здесь всё, что люблю:
Белые рощи у синих озёр,
Чистые воды и жаркий костер,
Дымные дали и стаи гусей,
Юные годы и старых друзей...

Я оставляю всё, что люблю,
Как успокою я душу свою?

Годы прошли - моё сердце болит,
Кто эту рану в душе исцелит?

Наша охота жива до сих пор,
Золотом сыплет у синих озёр,
Крепко, как прежде, ружьё наше бьёт,
Младший твой брат теперь дичь подаёт.

Счастлив я снова, а слёзы текут:
Годы мои всё быстрее бегут...
:::::::::::::

Если я с тесной тропы не сойду...
Если я милость пред Ним обрету...
О! я скажу, мой Спаситель Христос,
Помню я место у старых берёз,
Там навсегда свои глазки закрыл
Тот, кто меня больше жизни любил.

Знаю я, Боже, что можешь Ты всё,
Видишь Ты бедное сердце моё:
Пусть побежит он по новой земле,
Пусть обернется, как прежде, ко мне!..

Милый дружочек, охотничий пёс...
Нет у меня ничего, кроме слёз.

edit log

pioner68
6-3-2018 20:30 pioner68
Бычихин спасибо

Guns.ru Talks
Охотничьи собаки
Рассказы про собак ( 23 )